– У вас есть карта ущелья? – запыхавшись, спросил Прохоров.
– А что случилось?
– Автомат нашелся! – невпопад ответил Прохоров.
– Поздравляю… – Старший лейтенант вскинул брови. – А карта зачем? Чтобы показать, где нашли?
– Уточнить кое-что надо.
Втроем вошли в кабинет, следователь открыл сейф, достал карту.
– Вот наш маршрут, – стал показывать Прохоров. – Здесь десантировались. Где-то здесь была первая радиосвязь комбата. А вот тут, сразу после пропасти – второй выход на связь. Так, Кирьязов?
– Да. Первую пропасть мы одолели к вечеру. Я с радиостанцией был. А вторую пропасть мы уже утром прошли… – пояснил он.
– Вы понимаете, товарищ старший лейтенант, что комбат обманул! – возбужденно продолжил Прохоров. – Он сильно отстал от нас, рота ведь застряла на первой трещине. Он обманул Боева. А Боев никогда бы не решился зайти так далеко.
– А, черт! – еле слышно выругался следователь. – Так, значит, он мне голову морочил…
– Знали бы вы, как он хотел меня подкупить, – устало выговорил Степан.
– А что ж не сказали?
– Свидетелей не было, к сожалению.
– Ясно. Ну, ладно. Ладно… Это все меняет дело. – Он криво усмехнулся, вздохнул. Помолчал, потом спросил:
– Теперь домой?
Они распрощались, и вместе с Кирьязовым Степан вышел на улицу. Там он сказал:
– Осталось немного…
Наутро Прохорова провожали на аэродром. Замполит сказал бодрую речь, но Прохоров почти не слушал его, смотрел в лица товарищей. Привычно сутулился Кирьязов. Рядом – Мамедов… Жесткий разрез глаз. Непроницаем. Но нет, почувствовал взгляд Прохорова, улыбнулся, кивнул… Рыхловатый, не отутюженный еще ветрами Ковбаса… Они оставались – он уезжал, они завидовали, чертовски завидовали ему – а он колебался, боролся с чувствами, знал, что не сможет выбросить из памяти и сердца эти кровавые рассветы, горькую, как полынник, тоску, взвод, который в цинках вернули на родину, но который по сути навсегда остался здесь, в черных горах, под равнодушным лазоревым небом. Не мог поверить, что отвернется – и навсегда исчезнут за спиной выгоревшие палатки, модули – подслеповатые прямоугольные коробки, забор из колючей проволоки, а сразу за ним – затаившиеся минные поля. И люди на одно лицо: усталые, улыбчивые, сосредоточенные. Они забегают вперед, идут рядом непривычно нестройной толпой.
Прохоров безотчетно убыстрял шаг, он желал ускорить тягостные минуты.
Ребята подстраивались под его шаг, догоняли. У кромки аэродрома он остановился.
– Степа, – подошел Кирьязов, положил руку ему на плечо, – мы тут слышали, лажа случилась. Возьми вот от нас. – Он протянул туго набитый целлофановый пакет.
– Да что вы, ребята, – смутился Прохоров, отыскал в толпе лицо Ковбасы. Тот сиял. Кирьязов молча взял чемодан Степана, открыл его и положил туда пакет.
Степан глубоко вздохнул. Афганский воздух был горячим. Он обнялся с каждым, бросил прощальный взгляд на дальние горы, подхватил чемодан и, уже не оборачиваясь, не стыдясь нахлынувших слез, побежал к самолету.
Потом земля ушла из-под колес, в иллюминаторы плеснуло небесной синевой, лайнер дал крен и взял курс на север. Прохоров утопал в кресле, вспоминал, как летел в тяжелом «Иле» в Афганистан, как мрачное оцепенение охватило его тогда и как поразила одна-единственная мысль: «Ведь кто-то из нашей команды не вернется назад».
Ташкент дохнул на него счастьем. Пошатываясь и не чувствуя ног, Прохоров сошел по трапу. Горячий пыльный воздух был здесь совсем другим, и небо было другим. Он чувствовал в себе неожиданное обновление, будто каждая клеточка его тела получила заряд эликсира молодости и здоровья. Оставалось пройти таможню. Прохоров стал в длинную, но вовсе не скучную, а возбужденную и нетерпеливую очередь. Всех прибывших сразу заперли в железный ангар и по двое впускали за дверь. Таможенник привычно спросил про оружие, наркотики, порнографию, равнодушно осмотрел полупустой чемодан Прохорова, перелистал его книги, увидел две китайские авторучки.
– Две нельзя. Можно только одну, – строго заметил он.
– Забирайте, – буркнул Прохоров, а про себя подумал: «Подавись».
Из таможни он выскочил на солнцепек, понял, что теперь совершенно свободен, что последняя дверь из Афганистана позади. Он быстро пошел по дороге вдоль каменного забора, за которым гудел аэродром и, казалось, еще оставался Афганистан, потом повернул налево и вышел к КПП. Там ему посоветовали ждать автобус или ловить частника. К счастью, быстро появился автобус, Прохоров с удовольствием плюхнулся на заднее сиденье. Он получал наслаждение от самых простых вещей. Его умиляли поездка в обычном автобусе, девушки, которые вошли на остановке и весело о чем-то говорили. Не было постоянного напряженного ожидания. Не было людей, от которых он зависел и чьи распоряжения должен был выполнять в любой момент. Прохоров стал свободным. Ему все не верилось, что всего в двух часах лету царит мир, нет ни взрывов, ни очередей, нет взвинченных и ошалевших от войны людей. Прохоров с жадностью смотрел на зеленые светлые улицы, раскинувшиеся широко и привольно. Сотни машин пролетали по шоссе, люди же шествовали неторопливо: мужчины – в тюбетейках, в светлых рубашках, женщины, белокурые, смуглые – в пестрых платьях и открытых сарафанчиках. Прохоров ошеломленно смотрел на этот парад человеческого благоденствия, любовался красивыми и юными женщинами, обласканными природой и согретыми южным солнцем. Он бесцельно бродил по улицам, его охватило состояние непрерывного восторга, пьянящее чувство полной и безбрежной свободы, которое захватило и будто подняло его в воздух.
Случайно он набрел на почту и тут же отбил домой телеграмму. Потом отправился в аэропорт, там творилось что-то невообразимое. Толпы людей смешались в круговороте, разгоряченные, уставшие, озлобленные мужчины и женщины теснились, толкались, обреченно сгибались под чемоданами, прорывались, кричали, доказывали свои права. Вся эта суета казалась странной и непонятной.
Прохоров спросил у милиционера про агентство «Аэрофлота» и тут же отправился туда. Агентство находилось на площади, а перед ним возвышалась гостиница с щемящим душу названием: «Россия».
Прохоров занял очередь и два часа простоял в изнуряющей духоте, только изредка выходил на улицу. На площади грохотали трамваи, один за другим расползались по прилегающим улицам. То ли от вида постоянного движения, то ли от бесконечной и неподвижной очереди эйфорическое настроение Прохорова сменилось злостью и раздражением. Наконец он пробился к окошку, протянул воинское требование и военный билет. Но кассирша даже не посмотрела на документы.
– Куда?
– В Москву, на пятнадцатое.
– Только на двадцать пятое, – отрезала она, по-прежнему не глядя на Прохорова.
– Как на двадцать пятое? – не понял Прохоров. Он хотел объяснить, что не может ждать до двадцать пятого, что он слишком много ждал и терпел, чтобы здесь, в Союзе, снова томиться, терять время.
Но кассирша уже крикнула «следующий», его оттеснили, очередь агрессивно ощетинилась, зашевелилась – и Степан очутился в стороне от кассы. Прохоров кинулся к коменданту, но там тоже вытянулась очередь, он честно выстоял и ее, но капитан в летней форме сочувственно развел руками и сказал, что помочь ничем не может, потому что последняя бронь ушла на команду спортсменов, которые отправляются в Москву на соревнования. И очередь вновь, как пасту из тюбика, выдавила Прохорова, он удрученно вышел на улицу, опустился на ступени.
– Что, сальдат, уехать не можешь? – услышал он голос над головой.
Прохоров оглянулся и увидел перед собой большой живот. Его обладатель – дородный мужчина в тюбетейке – смотрел на Прохорова добродушно и снисходительно. На вид ему было лет пятьдесят.
– Билетов нету.
– Билэты всэгда есть, – наставительно произнес мужчина и поднял вверх короткий толстый палец. – Надо уметь купить. Понял, сальдат?
– Не понял. – Прохоров заинтересованно посмотрел на толстяка.
– Платить надо. – Мужчина наклонился и шепотом произнес: – Дай кассирше тридцать рубл – будет билет.
– Я свое все заплатил, дядя. Сполна. Ясно?
– Зачем так сказал? – удивился толстяк. – Жадным плохо быть. Что мама, с папой денег нэ дал?
– Вы маму с папой не троньте, – резко ответил Прохоров.
– Ай, такой молодой, глюпый, старших нэ слушаешь. Сыды, сыды здэсь бэз билета.
Прохоров вскочил, кровь ударила ему в лицо:
– Катись-ка ты отсюда, учитель!
Мужчина недовольно хмыкнул, бросил на прощание «малчишка» и скрылся в толпе.
Прохоров походил кругами, чертыхаясь про себя, потом отсчитал тридцать рублей, сунул их вместе с требованием в военный билет, протиснулся к окошку:
– Я только из Афгана, граждане, я уже стоял… Любой, самый ближайший, – выдохнул он, не глядя в лицо кассирше. – До Москвы!
Та быстро и ловко извлекла деньги, они тут же куда-то исчезли, через минуту-другую документ вместе с билетом шлепнулся у Прохорова под носом. Рейс ему выходил на следующий день.
Прохоров рванулся в аэропорт, удачно попал на подсадку и в тот же день, через четыре часа лету, был в Москве… Там он быстро сориентировался, достал билет в плацкартный вагон и утром уже стоял на железнодорожной станции родного районного центра. Первым делом он достал из нагрудного кармана свернутый платок, развернул его, взял медаль «За отвагу», оглянулся, не видит ли кто, нацепил на куртку. Она, как рыбка, серебристо блеснула, поймав лучик солнца. «Вот теперь я почти дома». Прохоров снял панаму, сел на скамейку и вытянул ноги. Теперь предстояло идти на автостанцию, а там – автобусом.
Но оказалось, что утренний автобус сломался, а следующий пойдет только после обеда. Прохоров тихо выругался. Оставалось одно – ждать. Судьба неуемная все испытывала его, продолжала ставить уже совсем ненужные, никчемные препятствия. «Что ж, подождем, – подумал Прохоров. – Пешком далеко, и не те силы. Подождем. Совсем уже немного осталось». Он медленно побрел по городку, маленькому и пустынному в летней дреме. Так и не изменился он за эти два года, такой же тихий и невзрачный, с полузабытой своей историей, о которой молча напоминают лишь ветхие церквушки да остатки крепостной стены. Сейчас родной городок вызывал у Прохорова щемящее чувство жалости, будто кто-то забросил его в глухомань, да и позабыл, и остался он в стороне от больших дорог – жалкий, тщедушный, смешной и нелепый со своей маленькой и никому не заметной гордостью. Прохоров шел по выщербленному асфальту, мимо бревенчатых изб с белыми шторками на окнах и потрескавшимися резными наличниками, мимо палисадников с пыльными гладиолусами. И вдруг набрел на ресторан.