Я на их свадьбах была. Сидела тихо в углу, смотрела… Я не хотела внимания к себе, не хотела сейчас отношений с парнями — боялась опять сделать что-то не так, ошибиться. А глупая ошибка моя, как оказалось, могла стоить человеку жизни. Как ни уговаривала меня бабушка, а вину свою я чувствовала. Ко мне подходили пригласить на танец, а я смотрела с опасением, не в состоянии побороть эту странную отстраненность… терялась, неловко отказывалась. Неудобно было, что своими отказами могла обидеть, а и заставлять себя не хотелось. Уходила с гулянки, как только это становилось возможным. Но все же, кто-то тогда приметил меня, заинтересовался.
Семнадцать лет — самый возраст замужества и к бабушке стали заходить парни, чтобы поговорить обо мне. Просили разрешения навещать, ухаживать за мной. Один, другой, третий… Я никого видеть не хотела, отворачивалась, упрямо качала головой — не хочу их. Никого не нужно. Вот подрасту, поумнею… тогда.
Мама и Мила так и не появились, хоть и была надежда на то, что подадут о себе весточку, раз живы и благополучны. А бабушка упорно учила меня ведовству, хотя у меня мало что получалось. А она и не ждала многого.
— Я почему надежду на Славу да Милу имела? Способность у них к этому, а у тебя и нет особо. Как будто не пускает что… Учить я тебя все же буду, а как помирать стану — силу отдам, только приживется ли вся? И ты все равно не сможешь ни лечить путем, ни в воду глядеть. Только защититься сможешь да опасность предвидеть, а и то — только явную. Ну, как если бы ехала по дороге, а за поворотом — лихие люди. Это сможешь увидеть светляками. Полечить себя не сильно сможешь и близких кого. От простуды, от боли. А от тяжелой раны — никак…
— Зачем тогда все? Если все равно ничего не смогу? Буду жить, как все люди живут.
— Своих способностей у тебя почти нет, но я научу тебя управляться с помощниками. Амулеты, снадобья, наговоры, если они правильно составлены и сказаны, силу будут иметь и помощь окажут. Да просто хорошая травница всегда на кусок хлеба заработает, особенно если знает, как красоте женской помочь. А этому ты обучена.
А еще у меня есть надежда, что помогут тебе. Все ж ты не совсем пустая. А с моей смертью… есть мужик один… — бабушка тяжело вздохнула, взгляд ее стал мечтательным и печальным, — глаза синие-синие, высокий, седой уж поди, старый… дед твой. Он почует, когда я помру. Если не настрогал еще других внуков по свету, то тоже тебе отдаст, а это уже что-то.
— А почему вы расстались, бабушка? Я думала, что вообще его и нет уже.
— А и нет его для меня. Загулял он… ушла я от него. Ходил, просился, в глаза врал, а я в ночь собралась и ушла. Тяжелая уже была Славой. А ему по бабам вздумалось… Любила сильно я его, не смогла простить. Но вреда чинить не стала. Он, может, и сам жалел потом…
Я тяжело ходила, плохо мне было, а отлеживаться не привыкла. Все травами спасалась… И его тогда не пускала к себе, а ему всегда проходу от баб не было — красивый очень был по молодости. Вот и не устоял. Не знаю — искал ли меня, замела я следы знатно. Обида страшная душила, видеть не могла его. А простила бы — он продолжил бы то же самое делать. Мне спокойнее одной потом было. А заработать на жизнь могла всегда.
— А мама? Я не спрашивала, а она не говорила никогда про отца. Погиб — и все.
— Тяжко ей было говорить о нем. Да, погиб… воин же был… человек хороший, а что погиб — это точно. Ей привели коня его и справу воинскую вернули, чтобы продать можно было. Мы продали все и уехали, чтобы Слава душу не рвала. Всего пару годков и прожили они вместе. Потом к ней многие сватались — она в отца удалась, как и ты. Не пошла, другого мужа не захотела. Да-а… так я про деда твоего. Гулящим то он был, а вот подлым — никогда. И кровь свою не отринет. Когда мне придет пора — поищи его, внученька. Я тебе все расскажу про него, что знаю. А что живой он — чую. Пара моя он был, а я — его.
Я замерла, а потом заинтересовано заерзала на лавке — тема пробудила жгучее любопытство. Все девушки мечтали о почти несбыточном счастье, редком подарке судьбы — своей паре, мужчине, которого могут подарить Силы. И я спросила, понимая, что сейчас прикасаюсь к легенде, а заодно возмущаясь, что услышанное только что не соответствовало слухам:
— Про пару я слышала, а вот про гулящую пару — первый раз. Как так? Такого ведь быть не должно! Что ж это за пара такая, к чему тогда пароваться?
— Не знаю я… Не думала сама, верила, как себе. От того и обида горше была. Наверное, бывает и такое. И ты не спеши, если что. На тебя вон стали заглядываться с малолетства. Еще и смотреть было не на что — мослы одни, а рассмотрел тот стражник тебя. И сейчас идут да идут парни за разрешением видеться с тобой. Милка тоже краса, только нескладная да длинноватая, она расцветет, как родит. А ты в мать пошла и в деда. Глаза вон… да косы черные. Бровки, как нарисованные. Гордился бы дурень старый такой внученькой.
— Не простила ты его? — посочувствовала я бабушке, ощущая странное разочарование.
— Нет, не простила… Плохо мне без него было всю жизнь и помню до сих пор. Ты спросишь, что ж я говорила, что спокойно? А это разное, дите. Совсем разное. Плохо, зато душу не рвет никто изменами, дышать могла, а не хрипеть, как тогда, когда их увидела… А ведь не отпустило до сих пор, надо же… — удивилась бабушка сама себе, — ладно, все об этом! Пошли к корове.
Глава 5
Шло время, близилась поздняя осень. Все травы были собраны, грядки убраны, сено заготовлено. Стали срываться затяжные осенние дожди. Щедро усыпали мокрую землю мертвые листья.
Мы потихоньку переходили на зимние работы — пряли, вязали, вышивали. Пели песни вечерами в два голоса. Готовили вкусности, на которые из-за летней занятости времени не хватало. Иногда ходили с бабушкой по вызовам, если люди просили о помощи. В один из таких походов она и простыла. Вроде и не первый раз кашляла и сопливила, жар поднимался, а только в этот раз она сильно расстроилась. Сидела над дежой подолгу, смотрела, вздыхала. Гадала, бросала и опять пробовала.
А потом в один из вечеров посадила меня на лавку возле своей постели и заговорила:
— Даринка, пора мне, видно, детка. Не помогает ничего, таю, как свечка. Слабость все сильнее. Видишь — еле ползаю до ведра. Дело не в лечении, ты же понимаешь… Так что будем готовиться. Позови мне поселкового Голову, пусть придет скорей. Я смотрела в воду, перед уходом много дано. Показали, наконец, мне… Милка родила девку, мамка твоя тоже за мужем. Хорошо у них все, только сильно далеко они. Если решишь уходить отсюда, оставь им весть — куда пойдешь. Смогут — найдут. Они богато живут, помогут, если что.
— Бабушка, так может, я к ним сразу и пойду? Что мне деда искать? Да и поможет ли он, может сам уже еле ходит? И нужно ли ему оно?
— Нельзя к ним. Не дойдешь ты, схапает кто-нибудь по дороге. Говорю же — далеко они и бабы там одни не ходят. Но вдруг мамка сама объявится — с месяц посиди на всякий случай и довольно. Как раз санный путь станет. Тогда собирайся и в большой город езжай.
Вот со следующей стражей и езжай, они довезут, не посмеют обидеть. Там, в столице, найдешь травницу — живет возле северных ворот. Зовут Кристя. Моложе меня намного, должна быть жива. Она отведет к деду.
А лучше сходи на посиделки да выбери себе мужа. Есть и у нас хорошие парни. Мне Хадар понравился, как приходил за себя просить. Не лови журавля в небе. Я, казалось, поймала — пара истинная, а оно и не вышло. Главное, чтоб человек хороший был, а уж любить тебя точно будет — славная ты.
— А я? Если я его не люблю?
— Потом полюбишь. Оно и по любви редко когда сложится. Вот и мамка твоя любила и что? И я… Не ищи, не бывает, чтоб все хорошо и сразу. Выбери умом, так чаще складывается. Детки пойдут, полюбишь их, а с ними и отца их тоже. Присмотрись к Хадару, красивый же и добрый парень. Работящий и из хорошей семьи. Вдруг и полюбится?
— Хромой который?
— В детстве телегой ножку придавило, еле спасла я ногу ему. Он и не хромает почти. Видно только, если присмотреться. Зато горя знать за ним не будешь. Обещай, что хоть проводить дашь разок себя до дому, а, дите?
— Пусть проводит. Ты не спеши, бабушка, уходить. Посмотрю на него, поговорим, потом с тобой посоветуюсь. Может, и за мужа отдашь меня сама.
Хотелось плакать, жаль ее было невыносимо. Она же из-за меня и после смерти покоя знать не будет… Сейчас я пообещала бы все на свете, чтобы успокоить ее хоть немного. Страшно остаться одной, но это потом будет, а сейчас жалость к ней ела душу.
Побежала со светляками в поселок, привела Голову. Они долго говорили с бабушкой, отослав меня на двор. Пошла в хлев к корове. Она лежа жевала сено, а я плакала у нее под теплым боком. Почти уснула уже, так растормошил Голова. Потом он ушел, а я поплелась в избу. Бабушка спала, я поцеловала ее в морщинистую щеку и укрыла теплее. Легла рядом, чтоб слышать, если что понадобится. И проспала все…
Она пожалела меня и тут. Не дала смотреть, как будет умирать. Тихо отошла во сне, а я спала и не знала. Проснулась от того, что что-то теплое укутало, как в одеяло из пушистых одуванчиков, пощекотало в груди. Бабушка держала меня за руку, рука была родной и теплой и я уснула опять, только успев заметить, как вода льется потоками по оконному стеклу — опять дождь… холодный, осенний.
А утром проснулась и сразу поняла, что осиротела. Она все так же лежала на бочку, подперев щеку, и улыбалась во сне. Родная ладонь в моей руке уже остыла. Я долго лежала, прижав ее руку к своей груди. Не хотелось ничего делать, куда-то идти, вставать. Голова кружилась, и я сама не поняла, как снова провалилась в сон.
Снилось непонятное: я иду по улице большого города. Откуда узнала, что большой? Мостовая из камня, большие дома, почти дворцы по бокам мостовой. Люди чужие и незнакомые. Красивые и нарядные женщины в открытых повозках. А я иду и иду себе. Подхожу к одному из домов и вхожу внутрь. Там полумрак и белый камень на полу. Смотрю вокруг и знаю — не ждут меня тут и не рады мне.