Сказав это, князь выпустил изумленного мечника из своих объятий и выбежал из комнаты.
— Боже мой, — воскликнул, опомнившись, мечник, — я дал такой совет, который сделал бы честь самому Соломону, но лучше бы его не давать! Тайна — тайной… И как тут ни ломай себе голову, хоть бейся лбом об стену, а ничего другого не придумаешь… Чтоб они перемерзли, эти шведы!.. Если бы не эти переговоры, венчание можно было бы устроить со всеми церемониями — вся Жмудь съехалась бы на свадьбу. А тут — мужу придется к собственной жене в валенках ходить, чтобы не наделать шуму… Тьфу, черт возьми! Сицинские еще не скоро от зависти лопнут, хоть, Бог даст, им этого не миновать!
С этими словами он отправился к Оленьке. А князь тем временем совещался с Саковичем.
— Плясал передо мной шляхтич на задних лапах, как медведь, — говорил он Саковичу. — Но и измучил же он меня! Уф!.. Но я его обнял за это так, что у него все ребра затрещали. И тряс его так, что боялся, как бы у него сапоги с ног не слетели вместе с портянками. А чуть было скажу ему: «Дядюшка!» — у него глаза на лоб лезут, точно он целым окороком подавился! Тьфу! Подожди! Уж я сделаю тебя дядюшкой, да только таких дядюшек у меня как собак нерезаных… Сакович, я уже вижу, как она ждет меня в своей комнате, закрыв глазки и скрестив ручки… Подожди, уж я расцелую твои глазки! Сакович, я дарю тебе Пруды за Ошмянами! Когда Пляска приедет?
— К вечеру! Благодарю вас, ваше сиятельство!
— Пустое! К вечеру? Значит, с минуты на минуту… Хорошо бы повенчаться еще сегодня в полночь… Приготовил ты брачную запись?
— Приготовил. Я так расщедрился от имени вашего сиятельства, что записал на ее имя Биржи… Мечник будет выть, как пес, когда у него это отнимут.
— Посидит в подземелье и успокоится!
— Даже и этого не надо! Когда окажется, что брак недействителен, тогда все будет недействительно. Разве я не правду говорил вашему сиятельству, что они согласятся?
— Без всяких препятствий… Интересно знать, что она скажет?.. Его что-то не видно.
— Они, верно, плачут от радости в объятиях друг у друга, благословляя ваше сиятельство, и восхищаются вашей добротой и красотой!
— Не знаю, красотой ли — у меня что-то плохой вид. Я все болен и боюсь, как бы не повторился вчерашний припадок. У меня синяки — этот болван Фурэ криво подвел мне брови. Взгляни, разве не криво? Я велю его за это на кухню прогнать, а камердинером сделаю обезьяну. Однако, что это не видно мечника?.. Я хотел бы быть уже у панны… Ведь позволит же она поцеловать ее перед свадьбой… Как рано сегодня стемнело… А для Пляски, если он вздумает на попятный, надо приготовить раскаленные щипцы…
— Пляска не пойдет на попятный! Это мошенник, каких свет не видал!
— И повенчает по-мошеннически!
— И повенчает мошенник мошенника! Князем овладело веселое настроение:
— Где шафером сводня, там иначе и быть не может!
Они замолчали на минуту, и вдруг оба захохотали; и смех их звучал как-то зловеще в темной комнате. Князь расхаживал из угла в угол, постукивая палкой, на которую опирался, потому что после припадка он еще плохо владел ногами.
Наконец слуги внесли канделябры со свечами и вышли; сильная тяга воздуха колебала пламя свечей, так что они долго не могли разгореться.
— Смотри, как горят свечи! — сказал князь. — Что это предвещает?
— Что сегодня одна добродетель растает, как воск!
— Странно, как долго колеблется пламя.
— Может, душа старого Биллевича пролетает над пламенем.
— Дурак! — вспылил князь. — Как есть дурак! Нашел время говорить о духах! В Англии есть поверье, — продолжал он, помолчав, — что если в комнате носится чей-нибудь дух, свеча горит голубым пламенем, а эти, смотри, горят, как всегда, желтым!
— Пустяки! — возразил Сакович. — В Москве есть люди…
— Тише ты!.. — перебил его Богуслав. — Мечник идет… Нет, это ветер ставнями стучит… Сами черти дали этой девушке такую тетку… Кульвец-Гиппоцентаврус! Слыхал ли ты что-нибудь подобное? Да и похожа она на настоящую химеру!
— Если вам угодно, ваше сиятельство, я на ней женюсь! Она не будет вам мешать. Пляска нас окрутит в одну минуту.
— Хорошо. Я преподнесу ей к свадьбе новое помело, а тебе фонарь, чтобы ты мог светить ей!
— Но ведь я буду твоим дядюшкой, Богусь!
— Не забывай о Касторе, — ответил князь.
— Не гладь Кастора против шерсти, милый Поллукс, а то он укусит! Разговор их прервали своим появлением мечник и панна Кульвец. Князь быстро подошел к ним, опираясь на палку. Сакович встал.
— Ну, что? Можно к Оленьке? — спросил князь. Но мечник только развел руками и опустил голову.
— Ваше сиятельство! Племянница моя говорит, что завещание полковника Биллевича не дает ей права распоряжаться своей судьбою, но если бы даже оно давало ей такое право, то она не вышла бы за вас, ваше сиятельство, ибо у нее не лежит к вам сердце.
— Слышишь, Сакович?! — произнес страшным голосом Богуслав.
— Об этом завещании и я знал, — сказал мечник, — но не предполагал, чтобы оно могло быть непреодолимым препятствием.
— Плевать мне на ваши шляхетские завещания! — ответил князь. — Плевать мне на них, понимаете?
— Но мы не плюем, — запальчиво ответил мечник. — Согласно завещанию девушка должна или идти в монастырь или выйти замуж за Кмицица.
— За кого, холоп? За Кмицица? Я вам покажу Кмицица! Я вас проучу!!
— Кого это, князь, вы называете холопами? Биллевичей?!
И в страшном гневе мечник схватился за саблю, но Богуслав в ту же минуту ударил его палкой в грудь с такой силой, что шляхтич только застонал и грохнулся на пол. А князь, толкнув его ногой, открыл дверь и выбежал из комнаты.
— Господи Боже! Царица Небесная! — воскликнула панна Кульвец. Но Сакович схватил ее за руку и, приставив к ее груди кинжал, сказал:
— Тише, сокровище мое, красавица моя, не то я тебе горлышко перережу, как хромой курице!.. Сиди тут смирно и не смей ходить наверх, там теперь князь свадьбу справляет с твоей племянницей!
Но в панне Кульвец тоже текла рыцарская кровь. Едва услышала она слова Саковича, как страх ее сменился гневом и отчаянием.
— Негодяй! Разбойник! Нехристь! — крикнула она. — Зарежь меня, или я закричу на всю Речь Посполитую. Брат убит! Племянница опозорена! Не хочу и я жить! Убей, разбойник! Люди! Сюда! Смотрите!!
Сакович зажал ей рот своей сильной рукой.
— Тише, старая ведьма! Тише, перезрелая репа! — сказал он. — Я не зарежу тебя… Зачем мне отдавать черту то, что ему и так достанется? Но чтобы ты не могла кричать, как недорезанная утка, я завяжу тебе ротик твоим же платком, а сам возьму лютню и сыграю тебе серенаду. Ты меня должна полюбить.
Говоря это, староста ошмянский, с навыком настоящего разбойника, завязал ей голову платком, зажал рот, связал руки и ноги и бросил ее на диван.
Потом он сел подле нее, вытянулся поудобнее и спросил совершенно спокойным голосом, точно заводя обыкновенный разговор:
— Ну, как вы думаете, ваць-панна? По-моему, и Богусь справится без труда!
Вдруг он вскочил, так как дверь открылась и в ней появилась панна Александра.
Лицо ее было бледно, как полотно, волосы слегка растрепаны, брови были сдвинуты, а в глазах был ужас.
Увидев лежащего мечника, она встала подле него на колени и стала ощупывать рукой его голову и грудь.
Мечник глубоко вздохнул, открыл глаза, слегка приподнялся и стал обводить глазами комнату, точно проснувшись от сна; потом, опершись рукой о пол, попробовал встать при помощи племянницы, встал и, шатаясь, добрался до кресла.
Оленька только теперь увидела панну Кульвец, которая лежала связанной на диване.
— Вы ее убили? — спросила она у Саковича.
— Боже сохрани! — ответил староста ошмянский.
— Я приказываю вам ее развязать! — сказала она повелительным тоном.
В ее словах было столько силы, что Сакович не ответил ни слова и принялся развязывать лежавшую без чувств панну Кульвец, точно получил приказание от самой княгини Радзивилл.
— А теперь, — сказала Оленька, — иди к своему пану, который лежит наверху.
— Что случилось? — крикнул, придя в себя, Сакович. — Вы ответите мне за него, ваць-панна!
— Не тебе, холоп! Прочь!
Сакович выбежал, как безумный.
XVIII
Сакович не отходил от князя два дня, так как второй припадок был еще тяжелее первого; челюсти Радзивилла были так крепко стиснуты, что их приходилось раскрывать ножом, чтобы влить в рот лекарство. Вскоре сознание к нему вернулось, но он продолжал метаться, дрожать и подскакивать на кровати, точно смертельно раненный в сердце зверь. Когда это прошло, он страшно ослабел; всю ночь он смотрел в потолок и не говорил ни слова. На следующий день, приняв одуряющее лекарство, он уснул крепким сном и проснулся только около полудня, покрытый обильным потом.
— Как вы себя чувствуете, ваше сиятельство? — спросил Сакович.
— Мне лучше. Есть какие-нибудь письма?
— Есть от курфюрста и от Стенбока; лежат на столе, но чтение их надо отложить, так как вы еще слишком слабы…
— Давай сейчас! Слышишь?
Староста ошмянский подал письма, которые Богуслав перечел по два раза, затем сказал, немного подумав:
— Завтра мы тронемся на Полесье.
— Завтра вы еще будете в кровати, как и сегодня.
— Завтра я буду на коне, как и ты… Молчи! Не возражай!
Староста умолк; настала тишина, прерываемая лишь медленным тиканьем данцигских часов.
— Совет был глуп, и выдумка глупа! — сказал вдруг князь. — А я сглупил, что послушал тебя.
— Я знал, что если дело не выгорит, то я буду виноват, — ответил Сакович.
— Потому что ты сглупил.
— Совет был очень хорош, но если у них есть на услугах какой-то дьявол, который обо всем их предупреждает, то я за это не отвечаю.
Князь приподнялся на постели.
— Ты думаешь? — спросил он, пристально глядя на Саковича.
— А разве вы не знаете папистов, ваше сиятельство?