— Я тоже! — прибавил Станислав.
— А я заранее предупреждаю, что сделаю. На фортель фортелем отвечу, а там — что Бог даст. Никто меня не заподозрит, что я это сделал по доброй воле. Черт его побери, этого проклятого Радзивилла! Увидим еще, чья возьмет.
Разговор был прерван криками, доносившимися со двора. Слышались зловещие возгласы гнева, отдельные голоса команды, топот массы ног и тяжелый грохот передвигаемых орудий.
— Что там такое? — спросил Заглоба. — Уж не помощь ли подоспела?
— Да, это не обыкновенный шум, — заметил Володыевский. — Подсадите-ка меня к окну, я сейчас узнаю, в чем дело.
Ян Скшетуский взял его под мышки и поднял вверх, как ребенка, а Володыевский, ухватившись за решетку, стал смотреть на двор.
— Что-то происходит! — сказал он. — Я вижу полк венгерской пехоты, которым командовал Оскерко; его очень любили, а он тоже арестован; верно, требуют его выдачи. Все построены в боевом порядке, с ними поручик Стахович, друг Оскерки.
Вдруг крики усилились.
— Гангоф подъехал к Стаховичу и о чем-то с ним говорит… Но как кричат!.. Стахович с двумя офицерами куда-то идут, — верно, к гетману в качестве депутатов. Ей-богу, войска взбунтовались! Пушки направлены на венгерцев; шотландцы тоже в боевом порядке… Отряды польских войск присоединяются к венгерцам; без них они бы не посмели: в пехоте страшная дисциплина.
— Господа, — воскликнул Заглоба, — в этом наше спасение! Пан Михал, много там польского войска? Что они взбунтуются, это как пить дать.
— Гусарский полк Станкевича и панцирный — Мирского стоят в двух днях от Кейдан, — ответил Володыевский. — Если бы они были здесь, то их не посмели бы арестовать. Погодите… Вон драгуны Харлампа… полк Мелешки; те за князя… Невяровский тоже на его стороне, но его полк далеко. Два шотландских полка…
— Значит, на стороне князя четыре полка?
— И артиллерия под командой Корфа…
— Ой, что-то много.
— Полк Кмицица, прекрасно вооруженный, в шестьсот человек.
— А он на чьей стороне?
— Не знаю.
— Вы не заметили? Бросил он вчера булаву или не бросил?
— Не знаем.
— Какие же полки против князя?
— Прежде всего, должно быть, венгры. Там их человек двести. Потом масса вольных людей Мирского и Станкевича, немного шляхты и Кмициц, но тот не надежен.
— А, чтоб его! Господи боже! Мало, мало!
— Венгры сойдут за два полка. Это старые, опытные солдаты. Ого… артиллеристы зажигают фитили, — кажется, быть битве…
Скшетуские молчали, а Заглоба метался как в лихорадке.
— Бейте их, изменников! Бейте чертовых детей! Эх, Кмициц! Кмициц! Все от него зависит. Это смелый солдат?
— Как дьявол… Готов на все!
— Не может быть иначе, он на нашей стороне.
— В войске бунт! Вот до чего довел гетман! — воскликнул Володыевский.
— Кто тут бунтовщик? Войско или гетман, который бунтует против своего короля? — спросил Заглоба.
— Бог это рассудит! Погодите! Там опять какое-то движение. Часть драгун Харлампа стала на сторону венгров. В этом полку служит лучшая шляхта. Слышите, кричат?
— Полковников, полковников! — кричали грозные голоса на дворе.
— Пан Михал! Христа ради, крикни им послать за твоим полком, за гусарами и панцирными.
— Тише, вы!
Заглоба снова закричал:
— Послать скорее за другими польскими полками и перерезать изменников!
— Тише, вы!
Вдруг не на дворе, а позади замка послышался короткий залп мушкетов.
— Иезус, Мария! — вскрикнул Володыевский.
— Пан Михал, что это?
— Верно, расстреляли Стаховича и двух офицеров, которые пошли депутатами к гетману, — ответил лихорадочно Володыевский. — Это так, нет сомнения.
— Святые угодники, значит, и нам нечего ждать пощады!
Грохот выстрелов прервал их разговор. Пан Михал схватился судорожно за решетку и прижался к ней головой, но сразу ничего не мог рассмотреть, кроме ног шотландцев, стоявших тут же за окном. Залпы из мушкетов становились все чаще, наконец загрохотали и пушки. Сухие удары пуль о стены были прекрасно слышны, точно падал град. Замок весь дрожал.
— Михал, слезай с окна, погибнешь! — закричал Ян Скшетуский.
— Ни за что! Пули летят выше, а пушки направлены в другую сторону. Ни за что не слезу!
И пан Володыевский, ухватившись еще крепче за решетку, вполз на подоконник, где он больше не нуждался в поддержке Скшетуского. В погребе, правда, стало совсем темно, так как окно было очень маленькое, и пан Михал, несмотря на то что был мал, заслонил его совершенно, но зато товарищи, оставшиеся внизу, получали каждую минуту свежие новости с поля битвы.
— Вижу теперь! — крикнул Володыевский. — Венгры стали у стены и оттуда стреляют… Я боялся, чтобы они не забились в угол: пушки бы их вмиг уничтожили. Превосходные солдаты! И без офицеров знают, что делать. Снова дым! Ничего не вижу…
Выстрелы начали ослабевать.
— Боже милосердный, не откладывай кары! — воскликнул Заглоба.
— Ну что, Михал? — спросил Скшетуский.
— Шотландцы идут в атаку.
— Черт бы побрал, а мы должны тут сидеть! — крикнул с отчаянием Станислав.
— Вот они! Алебардщики! Венгры принимают их в сабли, боже, и вы не можете их видеть! Что за солдаты!
— И дерутся со своими, а не с неприятелем.
— Венгры побеждают… Шотландцы с левого фланга отступают, клянусь Богом! Драгуны Мелешки переходят на их сторону. Шотландцы между двух огней. Корф не может пустить в ход пушек, иначе перебьет и шотландцев. Вижу и мундиры Гангофа между венграми. Атакуют ворота. Хотят вырваться отсюда. Идут, как буря! Все ломают!
— Что? Как? А разве они не будут брать замок? — крикнул Заглоба.
— Это ничего! Завтра они вернутся с полками Мирского и Станкевича… Что это?.. Харламп пал? Нет, только ранен, встает. Вот они уже у ворот… Но что это? Неужто и шотландцы к ним присоединяются? Открывают ворота. Столбы пыли оттуда. А! Кмициц, Кмициц с драгунами въезжает в ворота!
— На чьей он стороне? На чьей он стороне? — кричал Заглоба.
С минуту пан Михал не отвечал; шум, лязг и звон оружия, между тем снова послышался с удвоенной силой.
— Они погибли! — пронзительно крикнул Володыевский.
— Кто? Кто?
— Венгры! Конница их разбила, топчет, рубит! Они в руках Кмицица! Конец! Конец, конец!!
С этими словами пан Михал соскользнул с подоконника и упал на руки Яна Скшетуского.
— Бейте меня, — кричал он, — бейте! Я этого человека держал под саблей и выпустил живым. Я отвез ему приказ князя! Благодаря мне он собрал этот полк, с которым он будет теперь воевать против отчизны! Знал, кого брать: мошенников, висельников, разбойников, грабителей, как он сам! Пусть только попадется мне в руки! Боже милосердный, продли мою жизнь на погибель этому изменнику, и, клянусь, он больше не уйдет из моих рук!
Между тем крики, топот копыт, выстрелы слышались с прежнею силой, но постепенно стали ослабевать; час спустя в кейданском замке воцарилась глубокая тишина, нарушаемая лишь мерными шагами шотландских патрулей и голосами команды.
— Пан Михал, выгляни-ка еще раз, что там случилось? — умолял Заглоба.
— Зачем? — спросил маленький рыцарь. — Всякий военный угадает, что случилось. Впрочем, я видел, что они разбиты, Кмициц торжествует.
— Чтоб его четвертовали, мерзавца, висельника! Чтоб ему евнухом быть при татарском гареме!
XVI
Пан Михал был прав: Кмициц торжествовал. Венгры и часть драгун Мелешки, а также Харлампа, которые примкнули к ним, устлали трупами двор кейданского замка. Лишь десятка два-три бежало и рассеялось по окрестностям, где их ловили драгуны. Часть их была поймана, а остальные, должно быть, бежали к Сапеге, воеводе витебскому, и первые принесли ему страшную весть об измене великого гетмана, о переходе его на сторону шведов, об аресте полковников.
Между тем Кмициц, весь в крови и пыли, с венгерским знаменем в руках, явился к Радзивиллу, который встретил его с распростертыми объятиями. Но победа не опьянила пана Андрея. Наоборот, он был мрачен и зол, точно поступил против совести.
— Ваше сиятельство, я не хочу слушать похвал, — сказал он, — и стократ предпочел бы драться с неприятелем отчизны, чем с солдатами, которые могли бы ей пригодиться. У меня такое чувство, точно я сам себе пустил кровь!
— А кто же виноват, как не эти бунтовщики? — возразил князь. — И я бы предпочел вести их под Вильну, как предполагал сделать. Они предпочли восстать против власти. Что случилось, того не вернуть. Надо было, и надо будет пример дать другим.
— А что вы, ваше сиятельство, намерены сделать с узниками?
— По жребию — десятому пулю в лоб. Остальных смешать с другими полками. Сегодня поедешь к полкам Мирского и Станкевича и отвезешь им мой приказ готовиться в поход. Я отдаю под твою команду эти два полка и третий Володыевского. Наместники будут тебе во всем повиноваться. Сначала я хотел в этот полк назначить Харлампа, но он не годится, и я раздумал.
— А если будет сопротивление, что делать? Ведь все эти люди Володыевского меня ненавидят.
— Ты им объявишь, что Мирский, Станкевич и Володыевский будут немедленно расстреляны.
— Тогда они пойдут на Кейданы и силою потребуют их выдачи. У Мирского в полку — все знатная шляхта.
— Тогда возьми с собой шотландский полк и полк немецкой пехоты, окружи их сначала, а потом и объяви.
— Как вашему сиятельству угодно. Радзивилл опустил руки на колени и задумался.
— Мирского и Станкевича я расстрелял бы с удовольствием, если бы не то, что они пользуются влиянием и уважением не только в своих полках, а во всем войске и во всей стране. Боюсь шума и открытого бунта, пример коего мы сейчас видели. К счастью, ты так их проучил, что теперь каждый сначала крепко призадумается, прежде чем пойдет против нас.
— Вы говорите только о Мирском и Станкевиче, а о Володыевском и Оскерке не упомянули.
— Оскерку я тоже должен пощадить, у этого человека большие связи, но Володыевский чужой. Он прекрасный солдат, не отрицаю. Я даже рассчитывал на него, но он обманул мои надежды. Если бы черти не принесли этих бродяг, его товарищей, то он, может быть, поступил бы иначе, но после того, что случилось, его ждет пуля в лоб, как и обоих Скшетуских и того быка, что первый начал кричать: «Изменник, изменник!»