— Да ведь я не по собственной воле вас туда вез.
— Но ты был слугой палача, а это позор для шляхтича, который ты должен смыть, иначе я откажусь от тебя и от всех Ковальских. Быть изменником хуже, чем палачом, быть помощником палача — это уж последнее дело.
— Я служил гетману!
— А гетман — дьяволу. Понимаешь теперь? Ты глуп, а потому откажись раз и навсегда от всяких диспутов и держись за меня; знай, что я уж не одного вывел в люди.
Дальнейший разговор был прерван грохотом выстрелов, потому что в эту минуту начинался бой. Потом выстрелы прекратились, но шум и крики доносились даже до их отдаленного убежища в березняке.
— Видно, что там пан Михал работает, — сказал Заглоба. — Он мал, но ядовит, как змея. Почистит он этих заморских дьяволов… Я тоже предпочел бы быть с ними, но ради тебя должен сидеть здесь. Вот какова твоя благодарность? Вот поступок, достойный родственника?
— А за что я должен быть вам благодарен?
— За то, что я тебя, изменник, не запряг в плуг вместо быка, хотя ты для этого более всего пригоден, потому что глуп и силен, понимаешь? Однако, там все жарче дерутся. Слышишь? Это, верно, шведы там мычат, как телята на пастбище…
Заглоба замолчал, он уже начинал беспокоиться. Наконец, взглянув проницательно в глаза пану Роху, он спросил:
— Кому ты желаешь победы?
— Конечно, нашим.
— Вот видишь! А почему же не шведам?
— Потому, что сам не прочь с ними драться. Наши — всегда наши!
— Наконец-то совесть заговорила! А как же ты хотел своих братьев отвезти шведам?
— Потому что мне было приказано.
— Но теперь уж такого приказания нету!
— Нету!
— Твой начальник теперь пан Володыевский, а не кто другой.
— Это… как будто и правда.
— Ты должен теперь делать только то, что он прикажет!
— Конечно, должен.
— Он тебе приказывает прежде всего отречься от Радзивилла и служить отчизне.
— Как же это? — спросил Ковальский, почесывая затылок.
— Тебе приказывают! — крикнул Заглоба.
— Слушаюсь! — ответил пан Рох.
— Ну и прекрасно! При первом удобном случае будешь драться со шведами.
— Если приказывают, то это другое дело! — ответил Ковальский и вздохнул свободнее, точно кто-нибудь снял у него тяжесть с груди.
Заглоба был тоже очень доволен, так как у него были свои виды на пана Роха. Оба они стали прислушиваться к отголоскам выстрелов и слушали с час, пока все не утихло…
Заглоба все более и более беспокоился.
— Неужто нашим не повезло?
— Как вы можете говорить подобные вещи? А еще старый военный! Если бы они были разбиты, то оставшиеся в живых прибежали бы к нам.
— Ты прав! Вижу, что и твой ум на что-нибудь годится.
— Слышите топот? Они возвращаются, и притом медленно: должно быть, вырезали шведов!
— Только — наши ли? Поехать, что ли, им навстречу?
Сказав это, Заглоба подвязал саблю, взял в руки пистолет и отправился. Вскоре он увидел двигавшуюся ему навстречу черную массу, и в ту же минуту до него донесся гул голосов.
Впереди ехало несколько человек, оживленно о чем-то разговаривая, и тотчас до слуха Заглобы донесся знакомый ему голос Володыевского, который говорил:
— Хорошие солдаты! Не знаю, какова у них пехота, но конница великолепная!
Заглоба пришпорил лошадь.
— Как поживаете, как поживаете? Я от нетерпения готов был лететь в огонь. Никто не ранен?
— Все, слава богу, здоровы, — ответил пан Михал, — но все-таки мы потеряли двадцать с лишком хороших солдат.
— А шведы?
— Все перебиты!
— Уж ты там погулял, пан Михал! А меня, старика, здесь оставили. Чуть душа у меня вон не вылетела — так мне хотелось попробовать шведского мяса. Я готов их сырыми съесть!
— Можете получить и жареных, несколько человек сгорело.
— Пусть их собаки едят! А пленные есть?
— Есть: ротмистр и семь человек солдат.
— Что ты думаешь с ними делать?
— Я велел бы их повесить, потому что они, как разбойники, напали на беззащитную деревню и сожгли ее, но Скшетуский говорит, что это не годится.
— Послушайте меня, панове! По-моему, их тоже не следует вешать, а отпустить сейчас же в Биржи.
— Зачем?
— Вы знаете меня как солдата, теперь узнайте как дипломата. Мы шведов отпустим, но не скажем, кто мы; что еще лучше — назовемся радзивилловскими сторонниками и скажем, что мы на них напали по приказанию гетмана и не будем пропускать ни одного шведского отряда, если он нам попадется по дороге. Скажем, что гетман, мол, и не думал переходить на сторону шведов. Шведы будут за голову хвататься, а мы этим подорвем гетманский кредит. Если эта мысль не стоит больше вашей победы, то пусть у меня вырастет хвост, как у лошади. Пока все выяснится, они готовы будут подраться. Мы поссорим изменника с врагами, мосци-панове, а от этого выиграет Речь Посполитая.
— В самом деле, ваша мысль достойна победы! — воскликнул Станкевич.
— У вас канцлерский ум! — ответил Мирский. — Это их собьет с толку!
— Так и нужно сделать, — сказал пан Михал. — Завтра я их отпущу, а теперь я не хочу ни о чем знать и думать, ибо страшно устал. Жара там была как в пекарне… Совсем рук не чувствую… Офицер тоже не может сегодня ехать, он ранен в щеку.
— Но как мы это им скажем? — спросил Скшетуский.
— Я уж об этом позаботился, — ответил Заглоба. — Ковальский говорит, что среди его драгун есть двое прусаков. Пусть они им все это скажут по-немецки; должно быть, шведы их поймут, так как сколько лет с ними воевали. Вы знаете что? Ковальский теперь уже наш телом и душой.
— Ну вот и хорошо! — сказал Володыевский. — Прошу вас, займитесь ими, я уже и говорить не могу от усталости. Я объявил своим людям, что мы пробудем в лесу до утра. Есть нам принесут из деревни, а теперь спать. За стражей будет наблюдать мой поручик. Ей-богу, я уж вас почти не вижу: у меня слипаются глаза.
— Мосци-панове, — сказал Заглоба, — здесь недалеко от березняка стог сена, — заберемся туда, а завтра в путь. Сюда мы уж не вернемся, разве что с паном Сапегой!
XIX
На Литве вспыхнула междоусобная война, которая вместе с нашествием двух неприятелей в пределы Речи Посполитой переполнила чашу бедствий.
Регулярные литовские войска были слишком ничтожны численно и поэтому не могли дать настоящего отпора неприятелю; кроме того, они разделились на два лагеря. Одни, особенно иностранные полки, стали на сторону Радзивилла; другие (а таких было большинство) объявили гетмана изменником, протестовали против соединения со Швецией; но и среди них не было ни единения, ни определенного плана действий, ни вождя. Вождем мог быть лишь воевода витебский, но он в то время был занят защитой Быхова и страшной борьбой внутри страны и не мог стать во главе движения, направленного против Радзивилла.
Между тем неприятели, считая этот край своей собственностью, стали посылать один другому посольства с угрозами и предостережениями. Эти раздоры могли бы, пожалуй, спасти Речь Посполитую, но, прежде чем у них дошло до настоящей войны, на Литве наступил полный хаос. Радзивилл, обманувшись в своих расчетах на войско, решил принудить его силою к послушанию.
Не успел Володыевский после клеванского сражения прийти в Поневеж, как до него дошло известие о том, что гетманом уничтожены полки Мирского и Станкевича. Часть их была силою присоединена к радзивилловским войскам, часть избита, часть разбрелась в разные стороны; остальные скрывались в деревнях и лесах и искали убежища от мести и погони…
Каждый день к Володыевскому приходили беглецы, увеличивая тем самым его силы и привозя разные известия.
Самое важное из них было известие о бунте регулярных войск на Полесье, около Белостока и Тыкоцина. После взятия Вильны московским войском они должны были охранять доступ к Речи Посполитой, но, узнав об измене князя, они образовали конфедерацию во главе с полковниками Горошкевичем и Яковом Кмицицем, двоюродным братом верного гетманского сторонника Андрея.
Имя Андрея все честные солдаты произносили с ужасом. Он разбил полки Мирского и Станкевича, он расстреливал без милосердия своих товарищей. Гетман верил ему слепо и высылал его против полка Невяровского, который не пошел по следам своего полковника и отказал ему в повиновении. Володыевский слушал это последнее сообщение с большим вниманием, затем обратился к своим товарищам:
— Что вы скажете — не пойти ли нам, Панове, вместо Быхова на Полесье к полкам, которые составили конфедерацию.
— Вы предвосхитили мою мысль! — воскликнул Заглоба. — Конечно, лучше всего идти туда, там мы все же будем между своими.
— Беглецы рассказывают также, — сказал Ян Скшетуский, — что король отдал приказ некоторым полкам вернуться из Украины и не дать шведам переправиться через Вислу. Если это верно, то мы в самом деле будем служить со старыми товарищами, вместо того чтобы бродить здесь из угла в угол.
— А кто будет командовать этими полками? Не знаете, панове?
— Говорят, пан коронный обозный, — ответил Володыевский, — но это, впрочем, ни на чем не основанные слухи.
— Что бы ни было, — сказал Заглоба, — я советую вам отправиться на Полесье. Мы присоединим к себе взбунтовавшиеся полки Радзивилла и пойдем вместе на помощь королю, а это, наверно, не останется без награды.
— Пусть и будет так! — ответили Оскерко и Станкевич.
— Но на Полесье не так легко попасть, — заметил маленький рыцарь, — ведь надо будет пробираться перед самым носом гетмана. Однако попробуем. Если бы Бог дал встретиться с Кмицицем, я бы сказал ему на ухо пару слов, от которых он позеленеет.
— Он этого и стоит! — сказал Мирский. — Не странно, что старые солдаты, прослужившие с Радзивиллом всю жизнь, остаются на его стороне, но ведь этот головорез служит ради собственной выгоды и ради того наслаждения, которое он находит в измене.
— Значит, на Полесье? — спросил Оскерко.
— На Полесье! На Полесье! — закричали все хором.
Но этот план было нелегко привести в исполнение, как и говорил Володыевский: нужно было проходить мимо Кейдан, то есть мимо самого львиного логова.