— Ну! Попробуйте еще раз сказать, что не поедете! Слышите топот? Мои драгуны едут. Скажите кто-нибудь, что не поедете.
Действительно, за окном раздался топот лошадиных копыт. Все увидели, что спасения нет. Кмициц сказал:
— Панна! Через несколько минут вы должны быть уже в коляске, иначе дядюшке достанется пуля в лоб.
Им, очевидно, все больше овладевал приступ бешеного гнева, он крикнул так, что стекла задрожали:
— В дорогу!
Но в это время дверь в сени тихо отворилась, и чей-то незнакомый голос спросил:
— А куда это, мосци-кавалер?
Все окаменели от удивления и посмотрели на дверь, в которой стоял какой-то маленький человек в панцире и с обнаженной саблей в руках. Кмициц отшатнулся, точно увидел привидение.
— Пан… Володыевский! — вскрикнул Кмициц.
— К вашим услугам! — ответил маленький человек.
И он вошел в комнату; за ним вошли толпой Мирский, Заглоба, двое Скшетуских, Станкевич, Оскерко и Рох Ковальский.
— А, — крикнул Заглоба, — поймал казак татарина! А мечник обратился к вошедшим:
— Кто бы вы ни были, рыцари, спасите гражданина, коего, вопреки праву, происхождению и сану, хотят арестовать. Спасите, мосци-панове братья, шляхетскую свободу!
— Не бойтесь, ваць-пане! — ответил Володыевский. — Драгуны этого кавалера уже связаны, и теперь он больше нуждается в помощи, чем вы!
— А еще больше в священнике! — прибавил Заглоба.
— Не везет вам, пан кавалер! Второй раз сводит нас судьба, и я опять у вас на дороге! — сказал Володыевский, обращаясь к Кмицицу. — Вы, верно, не ждали меня?
— Не ждал! — ответил Кмициц. — Я думал, что вы в руках князя.
— Бог дал мне вырваться из его рук, а вам ведомо, что здесь идет дорога на Полесье. Но не в том дело! Когда вы первый раз хотели похитить эту панну, я вызвал вас на поединок… Не правда ли?
— Да, — ответил Кмициц, невольно прикасаясь к голове.
— Теперь дело другое! Тогда вы были забиякой, что часто встречается среди шляхты, и ничего в этом позорного нет; теперь же вы недостойны того, чтобы драться с честным человеком.
— Почему? — спросил Кмициц, гордо подняв голову и глядя прямо в глаза Володыевскому.
— Ибо вы ренегат и изменник! — ответил Володыевский. — Ибо вы честных солдат, защищающих отчизну, резали, как палач, ибо благодаря вам наша несчастная страна стонет под новым бременем… Короче говоря, выбирайте смерть, пришел ваш последний час!
— По какому же это праву вы хотите меня судить и казнить? — спросил Кмициц.
— Мосци-пане, — ответил Заглоба, — лучше молитесь, чем спрашивать нас о праве. Если вы можете сказать что-нибудь в свое оправдание, то говорите скорее: здесь не найдется ни одной души, которая бы за вас заступилась. Я слышал, что один раз эта панна добилась вашего освобождения из рук Володыевского, но после того, что вы сделали теперь, и она, верно, откажется просить за вас.
Глаза всех присутствующих невольно обратились на молодую девушку, стоявшую неподвижно, точно в окаменении. Глаза ее были опущены, лицо мертвенно и холодно; но она даже шагу вперед не сделала и не сказала ни слова.
Тишину нарушил голос Кмицица:
— Я не прошу у этой панны заступничества.
Панна Александра молчала.
— Эй, сюда! — крикнул Володыевский, подойдя к дверям.
Послышались тяжелые шаги, которым завторил звон шпор, и в комнату вошло шесть солдат во главе с Юзвой Бутрымом.
— Берите его, — скомандовал Володыевский, — уведите за деревню и пулю в лоб!
Тяжелая рука Бутрыма легла на плечо Кмицица; схватили его и остальные солдаты.
— Не позволяйте им тормошить меня, как собаку! — сказал он Володыевскому. — Я и сам пойду!
Маленький рыцарь дал знак солдатам, и они отпустили его, но окружили со всех сторон; а он шел спокойно, никому не говоря ни слова и шепча про себя молитву.
Панна Александра тоже вышла в противоположную дверь. Она прошла одну комнату, другую, вытягивая в темноте руки; наконец голова у нее закружилась, что-то сдавило ей грудь, и она упала без чувств.
А среди оставшихся в первой комнате некоторое время царило молчание, наконец мечник спросил:
— Неужели нет для него пощады?
— Жаль мне его, — ответил Заглоба, — он так храбро шел на смерть.
— Он расстрелял несколько человек из моего полка, не считая тех, которых перебил во время битвы, — сказал Мирский.
— И из моего тоже, — прибавил Станкевич. — А людей Невяровского он, говорят, перерезал всех до одного!
— Должно быть, ему Радзивилл приказал, — сказал Заглоба.
— Мосци-панове, — заметил мечник, — вы этим накличете на мою голову месть гетмана!
— Вы должны бежать! Мы едем на Полесье, к восставшим полкам, собирайтесь и вы с нами. Иначе сделать нельзя! Можете скрыться в Беловеже у родственника пана Скшетуского. Там вас никто не найдет.
— Но они разорят мое имение!
— Речь Посполитая вас вознаградит.
— Пан Михал, — сказал вдруг Заглоба, — я побегу сейчас посмотреть, нет ли при этом несчастном каких-нибудь гетманских писем? Помните, что я нашел у Роха Ковальского?
— Ну так садитесь на коня! Не то запоздаете, и бумаги запачкаются кровью! Я нарочно велел вывести его за деревню, чтобы не испугать панну выстрелами, иные панны очень чувствительны…
Заглоба вышел, и в ту же минуту раздался топот лошадиных копыт; Володыевский обратился к мечнику:
— А что делает ваша родственница?
— Должно быть, молится за того, кто сейчас предстанет перед Богом.
— Пусть Господь пошлет ему вечный покой! — сказал Ян Скшетуский. — Если бы он служил Радзивиллу не по доброй воле, я бы первый за него заступился, но если он не захотел стать на защиту отчизны, то он мог хоть не продавать своей души гетману.
— Верно! — ответил Володыевский.
— Он виновен и заслуживает того, что с ним случилось! — сказал Станислав Скшетуский. — Но я предпочел бы все же, чтобы на его месте был Радзивилл или Опалинский… Ох, Опалинский!
— Насколько он виноват, — вмешался Оскерко, — вы можете судить из того, что эта панна, женихом которой он был, не нашла ни слова в его защиту! Я видел, как она мучилась, но молчала, — как же можно заступаться за изменника?!
— А любила она его когда-то всей душой, знаю я это, — сказал мечник. — Позвольте мне, Панове, пойти посмотреть, что с нею; это для нее тяжкое испытание.
— И собирайтесь поскорее в дорогу, ваць-панове! — сказал маленький рыцарь. — Мы дадим лишь немного отдохнуть лошадям и едем дальше. Отсюда слишком близко до Кейдан, а Радзивилл должен был туда вернуться.
— Хорошо! — сказал шляхтич. И вышел из комнаты.
В ту же минуту раздался пронзительный крик. Рыцари бросились на крик, не понимая, что случилось; бежала прислуга со свечами, и все увидели мечника, поднимавшего молодую девушку, которую он нашел лежащей без чувств на полу.
Володыевский подбежал к нему на помощь, и они положили ее без признаков жизни на диван. Прибежала старая ключница с разными лекарствами и стала приводить ее в чувство. Наконец панна открыла глаза.
— Вам не место здесь, Панове! — сказала старая ключница. — Мы и без вас обойдемся!
Мечник вывел гостей.
— Я предпочел бы, чтобы всего этого не было, — сказал он. — Вы могли бы взять с собой этого несчастного и расправиться с ним по дороге, а не у меня! Как же теперь ехать, когда девушка еле жива? Ведь она может захворать!
— Свершилось, — сказал Володыевский. — Мы посадим панну в коляску. Бежать вам все-таки нужно, месть Радзивилла никого не щадит.
— А может быть, панна скоро оправится, — заметил Ян Скшетуский.
— Коляска удобна и запряжена, Кмициц ее привез с собою, — сказал Володыевский. — Идите же, пан мечник, и скажите вашей панне, пусть она соберется с силами, поездки откладывать нельзя. Мы должны ехать сейчас, не то к утру, пожалуй, подоспеют радзивилловские войска.
— Правда! — ответил мечник. — Иду!
Спустя некоторое время он вернулся со своей родственницей, которая не только оправилась, но была уже одета в дорогу. Лишь щеки ее горели и глаза блестели, как в лихорадке.
— Едемте, едемте! — сказала она, войдя в комнату.
Володыевский вышел на минуту в сени, чтобы распорядиться насчет коляски, и вскоре все стали собираться в путь.
Не прошло и четверти часа, как за окнами раздался грохот подъезжающего экипажа и топот лошадиных копыт по камням, которыми была вымощена дорога перед крыльцом.
— Едемте! — сказала Оленька.
— В дорогу! — крикнули офицеры.
Вдруг дверь с шумом раскрылась, и в комнату вбежал запыхавшийся Заглоба.
— Я приостановил казнь! — крикнул он.
Оленька в одну минуту побледнела как полотно; казалось, что она тут же лишится чувств, но никто на нее не обратил внимания, глаза всех были устремлены на Заглобу, который в это время дышал, как огромная рыба, ловя губами воздух…
— Вы приостановили казнь? — спросил его Володыевский. — Почему?
— Почему? Дайте отдышаться… Если б не этот Кмициц, мы все давно уже висели бы на кейданских деревьях… Уф! Мы хотели убить нашего благодетеля… Уф!..
— Как так? — вскрикнули все разом.
— Как? Вот прочтите это письмо и узнаете.
С этими словами Заглоба подал Володыевскому письмо, тот стал читать его, останавливаясь каждую минуту и посматривая на товарищей; это было письмо, в котором Радзивилл упрекал Кмицица, что благодаря его усиленным просьбам он освободил их от смерти в Кейданах.
— А что? — говорил при каждой остановке Заглоба.
Письмо кончалось, как известно, поручением привезти Биллевича и Оленьку в Кейданы. Кмициц, должно быть, захватил его с собою, чтобы, в крайнем случае, показать его мечнику, но не успел.
Теперь уже не было никакого сомнения, что если бы не Кмициц, то оба Скшетуские, Володыевский и Заглоба были бы казнены тотчас же после подписания знаменитого договора с Понтусом де ла Гарди.
— Панове, — сказал Заглоба, — если теперь вы прикажете его расстрелять, клянусь Богом, я отрекаюсь от вас совсем…