Северная этическая система, с превеликими трудами формирующаяся в России, исходит из императива: «другие не должны относиться ко мне так, как я не отношусь к ним». Многие сюжетные ходы, сделанные для западной аудитории, конечно, пробирают и русских (особенно в отсутствие собственной адекватной масс-культуры), но по другим причинам, и в общем сюжет «русского ужаса» другой, совсем другой.
В западной этике человек, причинивший (по его мнению) добро окружающим, ожидает добра в ответ. В северной этике человек, не совершавший окружающим зла, не ожидает зла от них. Русский крик ужаса — «я же вас не трогал!», а базовый сюжет — Вероломное Нападение, который в общем случае не совпадает с базовым сюжетом Сделки с Дьяволом.
Из этого следует очень разное понимание сюжетно правильного поведения для страдательной стороны.
«Западный» терпила обязан до последнего делать вид, что всё нормально. Вон сосед уже щупальца отрастил, кассирша в супермаркете клычищами лязгает, портреты предков по ночам разговаривают и заливисто смеются — ан нет, будь любезен делать вид, что всё в порядке; пока самого босс в тёмное место не заманит по служебной надобности и не начнёт засовывать инопланетного жука в ухо на предмет выедания мозга.
Это — не отклонение в поведении, напротив: это обязанность терпилы — это правильное, моральное его поведение. Мол, пока я делаю добро окружающим, они тоже должны делать мне добро. Невзирая на щупальца. Именно потому едва ли не стандартом западного сюжета является одобряемая обществом отправка к психиатру тех, кто бьёт тревогу заранее, едва только зловещее мурло высовывается из-за угла.
Да. Да. Угадали. Эти же люди и приписывают русским «паранойю» как черту национального характера. И именно их русские считают «тупыми». Именно эти люди битый час экранного времени, невзирая на, лезут в зубы зверю, чтобы выковырять оттуда золотые пломбы — а потом вопят и удивляются, когда древние челюсти всё же делают «щёлк». Вариант: когда половина окружающей местности уже превратилась в марсианский муравейник, эти граждане всё ещё мучительно соображают, что происходит, и надо ли вообще что-нибудь предпринимать. Разумеется, в кино это выглядит гипертрофированно, но суть дела не меняется.
Соответственно, некоторые «злые» персонажи, таким лохам объясняющие, что табличка «не влезай — убьёт» присутствует в декорациях не только для красоты, русским могут быть даже симпатичны.
Моральное же поведение для «северной этической системы» — не допускать причинения себе зла. То есть быть бдительным и защищённым, иметь возможность отказаться от ненужных и вредных для себя отношений или прекратить таковые силой, пока они не нанесли вреда. Да, с «запада» это кажется «паранойей».
Поэтому «русский ужас» начинается тогда, когда самозащита не срабатывает: когда ты считаешь, что находишься в безопасности, а зло тебя цап. Пакт о ненападении нарушен, полагаемая надёжной защита оказалась пшиком. Я, признаться, не хочу даже думать о том, что почувствовали те русские, которые были на небезызвестном мюзикле «Норд-Ост», в тот момент, когда выяснилось: автоматчики на сцене — натуральное зверьё, а не режиссёрский ход.
Это, кстати, накладывает известные ограничения на сюжетные ходы: скажем, долгое и упорное выкапывание древнего дьявола из его гробницы, пассивное наблюдение за тем, как пришельцы похищают разум или его заменитель у населения родного города и т.п. — провоцирует у русского презрение, а не страх. Напротив, зло должно бить быстро и необъяснимо, так как один из резонов несрабатывания защиты — то, что она не успевает распознать угрозу или отработать против неё.
Предпочтительным воплощением такого зла в русской реализации «жанра ужасов» выглядит не столько существо, способное пробить индивидуальную защиту страдательной стороны или игнорировать чужие защитные усилия, но в гораздо большей мере — существо, способное обойти чужую защиту. Предатель, оборотень, притворившийся то ли близким человеком, то ли вообще табуреткой, на которую сел неосторожный персонаж. Ага-ага, «Who goes there?» Джона Кэмпбелла, более известный как «The Thing» Джона Карпентера, «Оно» Стивена Кинга и всё такое прочее.
Следующая из северной этической системы русская борьба с «ужастиками» на западную тоже похожа мало. Западный сюжет победы над нечистью: мудрый человек, прибегнув к малодоступным источникам, находит некую Истину, которая при правильном применении не столь мудрыми человеками чудовище избывает в феерическом генеральном сражении. Финальная битва, спецэффекты, главный герой с нутряным ыканьем и гуканьем сносит чуду-юду голову с плеч… нет, по-русски это совсем не так.
Русская борьба с атакующим злом — это долгая, обстоятельная и занудная кампания, которую необходимо начинать как можно раньше (а то и превентивно); выстраивание новой защиты на ходу, с «допустимым ущербом» и постоянным ограничением чудовища в возможностях причинить вред; кампания, в которой сколь угодно мелкий выигрыш необходим и не противен, в которой «и верёвочка сгодится». Более того, если гадина просто решит убежать и никогда не вернуться, это тоже считается приемлемым исходом. С другой стороны, если гадина убежать не решит, то мира с ней быть не может ни на каких условиях, и она должна быть уничтожена, причём так, чтобы даже в последних кадрах фильма никаких намёков на сиквел на проявлялось.
Персонаж с нерусским именем, отражающий эту философию наперекор авторам, однажды сказал: «…для ученых всё ясно: не изобретай лишних сущностей без самой крайней необходимости. Но мы-то с тобой не ученые. Ошибка ученого — это, в конечном счете, его личное дело. А мы ошибаться не должны. Нам разрешается прослыть невеждами, мистиками, суеверными дураками. Нам одного не простят: если мы недооценили опасность. И если в нашем доме вдруг завоняло серой, мы просто не имеем права пускаться в рассуждения о молекулярных флуктуациях — мы обязаны предположить, что где-то рядом объявился черт с рогами, и принять соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах. И слава богу, если окажется, что это была всего лишь флуктуация, и над нами будет хохотать весь мировой совет и все школяры впридачу…». (Прим. W.: речь Рудольфа Сикорски, если кто забыл).
Резюме.
Западный человек боится чужого успеха за свой счёт; русский боится оказаться беззащитным. На западном языке это называется «русская паранойя».
Западный человек до последней возможности будет делать вид, что у него всё в порядке, а если он ощущает, что возможности исчерпаны, то начинает истерить; русский, напротив, может запаниковать сразу, когда откажут привычные установления, однако, восстановив спокойствие, он менее подвержен срывам в самой тяжёлой ситуации. На западном языке это называется «русский фатализм».
Западный человек, пытающийся побороть свой страх, склонен связывать свои надежды с окружающими общепризнанными реалиями и практическими авторитетами, «занимая» у них самообладания. Это могут быть технические средства ведения борьбы с источником страха, это могут быть идеологические фетиши — «свобода» какая-нибудь с «демократией», патриотизм и т.п. Русский, преодолевая страх, скорее надеется на свои личные способности обернуть ситуацию в свою пользу; он понимает лично себя не как часть целого, «своей стороны» в сколь угодно масштабном противостоянии, а как равноправного участника этого противостояния: не как подчинённого сил условного «добра», а как их союзника.
Это отличие при взгляде на него через «западную» призму порождает две иллюзии.
Первая — то, что русского можно купить на свою сторону хорошим обращением. На самом деле русский всегда сражается не за, а против.
Вторая — то, что русские побеждают вопреки собственной неадекватности (своему руководству и т. п.). На самом деле всякая действительная русская общность есть общность союзников, в которой иерархические отношения играют меньшую роль, чем в эквивалентной ей западной общности.
Ну и хватит пока. Когнитивная тень на цивилизационный плетень, надеюсь, наведена.
Прим. W.: Напомню еще статью Н. Холмогоровой на подобную тему: «Evil They name Us…».
http://warrax.net/71/evilname.html
2. Краткое рассмотрение войны
Написано вчерновую, без вычитки, в рамках неких соображений по поводу войн будущего. Для различных этических систем рассматриваются моменты: способность к превентивной войне, объявление войны, вовлечение населения в войну (тотальная – ограниченная), средства и методы ведения войны (чем и как), условие прекращения конфликта. Ограничения по применимости размышлизмов те же, что упомянуты в работе (отсутствие обществ, в которых существует только одна этическая система, полюдье и пр.).
1. Я должен вести себя по отношению к другим так, как они ведут себя по отношению ко мне.
Относись к другим людям так же, как они относятся к тебе.
В первой этической системе (Юг) разница между состоянием «войны» и состоянием «мира» выражена очень слабо и определяется скорее возможностями по ведению условно «военных» действий, а не изменением состояния общества. Общество, в котором «как все, так и я», сталкиваясь с обществом, где люди ведут себя «не так», автоматически относится к нему как к врагу, так что нужды в «объявлении войны» и связанных с этим объявлением условностях попросту нет. Целью конфликта для Юга является устранение помехи своему «образу жизни». Чтобы с глаз долой.
Cам вид формулы подразумевает реактивность поведения того, кто ей следует. «Я смотрю на других и подражаю им». Сперва посмотрел, потом предпринял действия. В принципе это означает неспособность такого общества к превентивной войне в смысле масштабного «первого удара», инициативного, массированного, упорядоченного действия против супостата — лучше всего оно входит в войну в результате «эскалации конфликта». Пример таких конфликтов — племенная резня типа тутси-хуту или клановые разборки на почве кровной мести.