Помещика могут спалить, однако это всё же крайние меры, которые аукнутся по самое не балуйся, и которые надо приберегать в качестве ответа на совершенный уже беспредел. Народ может побежать, однако и тут — бежать надо налегке, а семья, а дети… с другой стороны, на 1/6 часть суши разбежались всё-таки (не преуменьшая русских завоеваний). Может начаться выяснение дел внутри социума: «кто больше должен», то есть перманентный внутренний конфликт со значимой угрозой взаимоистребления. Или же — людям «себе на уме» придётся договариваться промеж себя.
Получаем тот самый механизм принятия решений с либерум вето, который угробил Польшу и который исправно служил русским деревенским общинам довольно долгое время. То бишь решение не принимается, покуда хоть кто-то против. Решение должно устраивать всех.
Казалось бы, здесь самая почва для «южного полюдья»: «делай то же, что и все». Однако, как и было сказано, это физически проигрышная стратегия, и каждый новый голод подражанцев сокращал, попутно напоминая остальным — «живите своим умом».
Следовательно, правильным оказалось задавать не то, что нужно делать, а то, чего делать нельзя. Например, нельзя не кормить сироту, которого назначено в рекруты. Западло это. Неправильно.
Вообще, задавать сообществу людей «себе на уме» некоторое поведение приказами «делай так» — напрашиваться на косяки и туфту: скажем, помещики прекрасно видели, как крестьяне отрабатывали барщину и как работали на себя (о да, этот льениви рюсски мюжик). Никакое коммунальное напряжение их не заставит выполнять приказы извне. А вот запреты — совсем другое дело. Если нельзя соседа заставить работать, надо ему запретить косячить.
Если группе людей «себе на уме», вынужденных к сосуществованию, сказать «вот этого всем делать нельзя», то будьте уверены — делаться и не будет. Здесь коммунальное напряжение, вынуждающее к действиям друг против друга, как раз и станет работать на полную катушку, выражаясь в слежке каждого за всеми, в чинении помех соседям, а по распространении грамотности и в упоённом написании доносов: я т-тя прищучу, барин узнает, как ты запрет нарушил, а то, вишь ты, сделал то, чего всем нельзя, и чего я сам не делаю… Много позднее и крайне масштабно такое проявилось в 1930-е годы.
И вот оно, готовенькое «северное полюдье»: «никто не должен делать того, чего я не делаю». Хорошего в нём мало, как и в любом полюдье. Это — позволяет независимость, но сдерживает инициативу. На всякий случай поясню, что в дискурсе, построенном на «западной» этике, независимость и инициатива взаимообусловлены, однако в общем случае это не так.
Самое неприятное здесь то, что этическая эволюция русских шла двумя путями одновременно. Путь, расписанный выше, был характерен для крестьян — большей части русского общества, хотя меньшая часть эту большую часть обществом и не признавала.
А «наверху» тем временем шло банальное заимствование всего, что работало, откуда только можно. По той же самой причине — дешевле было скопировать, чем вырастить своё. В общем, этическую эволюцию «наверху» русского общества можно описать как практику «восточной» этической парадигмы при всё увеличивающемся влиянии «западной». Превращённой формой этого противостояния можно считать знаменитый мировоззренческий спор «западников» и «славянофилов».
Можно сколько угодно говорить о «социальном лифте», приводить пример вполне поднявшихся в тех условиях людей, «счастья баловней безродных», но все эти разговоры дезавуируются фактом — 3/4 русского населения в начале ХХ века сидело по деревням. Квалифицированное большинство в любом социальном конфликте.
Закончилось тем, чем и должно было закончиться. Долбануло, снеся почти все цивилизационные наработки прежней России, в то время оформленной, как Российская Империя. Не потому, что «северное полюдье» круче или лучше «восточной» или «западной» этических систем, а потому, что эффективно сдержано оно может быть только «северной» этической системой, которой в России не было. Не удосужились отработать. И началось то, о чём говорят уже девяносто лет, и всё не могут договориться.
А это мужички взбунтовались. Дело в том, что «северное полюдье» всякую непривычную деятельность признаёт неэтичной (неправильной, аморальной, недозволительной, несправедливой, ненужной). И далеко не в один, далеко не в прекрасный день, воспользовавшись переворотом «наверху», «народ» послал все и всяческие элиты к едрене-фене, не только понимая их, как чужие, но и относясь к ним, как к чужим.
Конечно, очень утешительно полагать, что это жиды с кайзером и англичанами насвященнодействовали, обманули, продали и купили, понимаешь, богоносцев. Несколько ближе к истине предположения о том, что образованный слой не знал свой народ. Ну вот не знал. Мы им крест над святой Софией обещали, а они орут «нахрен эту войну» и нас же штыком в пузо. Хулиганы.
А богоносцы в тылу тем временем перестали отдавать хлеб в города и выбирались туда на своих телегах, покупая за снедь всяческие бранзулетки, постановив свою цену за городской образ жизни, им непривычный. Богоносцы едва ли не в каждой деревне организовали собственную самооборону — потому что независимости как ценности никто не отменял. Богоносцы останавливали поезда и грабили пассажиров, потому что это было хорошо и правильно. Как это сформулировал Булгаков:
«Увы, увы! Только в ноябре восемнадцатого года, когда под Городом загудели пушки, догадались умные люди, а в том числе и Василиса, что ненавидели мужики этого самого пана гетмана, как бешеную собаку — и мужицкие мыслишки о том, что никакой этой панской сволочной реформы не нужно, а нужна та вечная, чаемая мужицкая реформа:
● Вся земля мужикам.
● Каждому по сто десятин.
● Чтобы никаких помещиков и духу не было.
● И чтобы на каждые эти сто десятин верная гербовая бумага с печатью — во владение вечное, наследственное, от деда к отцу, от отца к сыну, к внуку и так далее.
● Чтобы никакая шпана из Города не приезжала требовать хлеб. Хлеб мужицкий, никому его не дадим, что сами не съедим, закопаем в землю.
● Чтобы из Города привозили керосин.
Ну-с, такой реформы обожаемый гетман произвести не мог. Да и никакой черт ее не произведет».
Впрочем, можно и Толстого на эту тему почитать, который Алексей, а равно Бунина, который Иван…
Большевики, чьей бы клиентурой они ни были, попросту оказались в наибольшей степени соответствующими этому драйву: устроить формат-цэ всему, что не похоже на деревню, потому что это «всё» — несправедливо. И не говорите мне, что матрос, накушавшийся матросским же чаем, имел хоть какое-то представление о Марксе, а тем более об Энгельсе.
Деревня, разумеется, восстала и на большевиков, но красные успели использовать совпадение своих целей и мотивации большей части населения и построить военную силу, достаточную, чтобы давить хотя бы локальные мятежи. Белые и прочие не сумели даже этого, и отнюдь не из-за излишней гуманности. Просто их дело не виделось моральным и справедливым хотя бы такой же части населения, которая поддерживала большевиков или не препятствовала им.
12. О восприятии денег в различных этических системах. Коротко
Сразу скажу, что никак не посягаю на святость экономической науки, на её сияющие формулы и благоуханные уравнения. Здесь просто иной угол зрения.
С точки зрения этики деньги, имхо, можно рассматривать как обобщённое средство обеспечения правильного мироощущения, то есть тех чувств, которые в данной этической системе полагаются желательными к достижению; вариант — как ремедий от тех чувств, которые в данной этической системе полагаются неправильными и нежелательными.
«Южная» этическая система заточена под преодоление скуки, нежелания жить. Соответственно, деньги для «юга» — в первую очередь эквивалент развлечения (речь идёт именно о «юге», которому понятие денег навязано извне, сами они до такого додуматься не могут). Красывый жызн, да, нечто ресторанно-шезлонговое. При этом статус для «южной» этической системы чётко коррелирует с размером трат. Такое, кстати, можно наблюдать далеко не только в этническом разрезе — любая моно(суб)культурная тусовка поощряет свой эквивалент «гусарства». Склонен полагать, что и «благотворительность» в её классическом варианте имеет истоки как раз здесь, во взаимопонтах богатого сословия. Внешний вид денег на «юге» — не обязательно какая-то счётная валюта, там дискретизация вообще ситуационная, бартер включительно. Сами деньги — это нечто красивое, блестящее, приковывающее взгляд, развлекающее само по себе, то, чем приятно обладать без практической пользы. «Золото манит нас». Или раковины каури.
«Восточная» этическая система ориентирована на достижение стабильности и неизменности, преодоление страха. Следовательно, деньги в ней в первую очередь — средство откупиться от неприятностей и/или возместить ущерб. Для «востока» главная легитимная функция денег — уплата налогов и иных административно определяемых пеней и проторей. Красота этим деньгам не нужна, нужны как раз счётность, упорядоченность, чётко установленное взаимоотношение между отдельными денежными единицами. И дискретизация здесь происходит, скорее всего, именно как «эта монета — столько, сколько средневзвешенный серв должен принести дохода за год, если хочет жить». ЕМНИП, бумажные деньги в том же Китае завелись в незапамятные времена. «Благотворительность» как явление присутствует и здесь, но рассматривается не как вариант состязания за статус, а как «выплата налогов высшим силам», власти небесной, а не земной; вариант — как «замаливание грехов».
«Западная» этическая система направлена на достижение, на преодоление зависти. Значит, деньги для «запада» нужны для демонстрации достижений человека, демонстрации хотя бы только ему самому. Это может быть приобретение модной/статусной вещи, это может быть участие в некотором крупном проекте, это может быть сам факт наличия чемодана с деньгами — зависит от того, что в конкретной среде считается правильной демонстрацией: золотая цепь в палец толщиной или отлаженная работа частного предприятия. Внешний вид денег тут уже вообще неважен, потому что даже когда демонстрируются они сами, то смотрящий видит именно достижение, а не пачку невзрачных бумажек. С другой стороны, деньги должны соответствовать всему разнообразию возможных достижений, то есть действительно всё должно продаваться и покупаться, а сами деньги быть не только счётны и упорядочены, но и предельно ликвидны. Дискретизация вновь теряется, потому что стоимость приобретения очень сильно колеблется из-за множества субъективных обстоятельств, в т.ч. из-за манипулятивных усилий на рынке. Утрированно выражаясь, денег становится «многоденег» или «малоденег» в зависимости от ситуации, а сколько их с точностью до копейки — уже неважно. «Западная» «благотворительность» собственного обоснования не имеет, её истоки сугубо «южные» или «восточные»; её своеобразие проявляется в оформлении этой благотворительности именно как «помощи в достижении» — компьютеры в детские дома, демократию в Ирак…