– А вот это то что надо! – первым вымолвил слово Красин.
– Елки-палки, и в самом деле… – сказал Ворошилов.
– Признаться, и мне как председателю комиссии… – медленно произнес Дзержинский.
– Товарищ Щусев, скажите два слова о своем проекте, – предложил Сталин.
Алексей Викторович встал и не спеша приблизился к эскизам:
– Что я могу сказать, товарищи… В своем проекте я применил элементы ордерной архитектуры упрощенной формы. Соединение вертикальных форм с антаблементом. Ленина, как известно, отличала скромность. У него даже орденов не было, пока уважаемый товарищ Горбунов не положил ему в гроб собственный орден. Поэтому я избегал пышности.
– И это прекрасно! – с восторгом воскликнул Дзержинский.
– Но Ленин был могучим человеком, – продолжал Щусев, – и в моем проекте, как мне кажется, сие могущество нашло отражение. Я сохранил ступенчатую композицию временного мавзолея, но увеличил размеры. Январский мавзолей должен был быть увенчан высокими пилястрами, уносящимися ввысь. Их просто не успели возвести. Сейчас я от них отказался, добавив вместо них портик. В итоге ничто не будет заслонять Сенатскую башню, и мавзолей призван лаконично вписаться в ансамбль Кремля.
– Который мы рано или поздно все равно чик-чик-чик, – прошипел Троцкий.
– Причем, – не обращая на него внимания, говорил Щусев, – если стоять прямо перед ним, то верхушка башни будет казаться естественным навершием мавзолея. И это будет красиво. Только… сейчас выскажу просьбу, и не такую уж обременительную. Когда при царе Николае архитектор Покрышкин, царствие ему небесное, реставрировал Кремль, черепицу, покрытую дорогой глазурью, подменили дешевкой. Кто-то, как всегда у нас в России, сэкономил. К себе в карман. В итоге вид стал напоминать не драгоценную изумрудную чешую, а какое-то офицерское сукно. Я тогда выразил негодование на заседании Императорской археологической комиссии. Мы вместе с Покрышкиным осмотрели покрытия башен, составили доклад о способе покрытия черепицей. И вообразите, везде поменяли, а на Сенатской так и похерили, мол, война, забыли. Теперь же, когда Сенатская башня будет возвышаться над мавзолеем Ленина…
– Поняли, – не дал договорить Зиновьев. – Весьма дельное замечание. А здесь у вас, стало быть, трибуны для руководителей страны. Одни налево, другие направо. Может, и неплохо задумано, учитывая… Словом, товарищи, давайте голосовать, кто за проект академика Шехтеля?
Немного голосов.
– Кто за проект академика Щусева?
Раз в шесть больше.
– Уж простите, Федор Осипович, что перешел вам дорогу, – садясь на свой стул, виновато произнес Алексей Викторович.
– Пустяки, дело житейское, – прокряхтел Шехтель. – Пойду я, пожалуй, что-то в животе стало в последнее время… – И он ушел.
П. П. Устинов. Проект мавзолея Ленина
Не позднее 11 апреля
[РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 149. Л. 22]
За ним потянулись другие архитекторы, и лишь Щусев оставался на заседании до самого конца. Теперь, когда ему доверили строить усыпальницу вождя пролетариата, он обретал вес, и вновь можно вернуться к проекту Новой Москвы, а то ведь оттеснили.
– Из чего намереваетесь строить? – спросил его Зиновьев.
– Предлагаю разные оттенки красного гранита, а также лабрадор, серый и черный, – с готовностью ответил академик.
– То есть камень? – удивился Каменев.
– Именно камень. Как ваш партийный псевдоним, – улыбнулся ему в ответ Щусев.
– Увы, на камень мы сейчас не расщедримся, – сразил наповал нарком финансов Милютин. – Только дерево. Лучших пород, но дерево.
– Позвольте! – огорченный до глубины души, воскликнул Алексей Викторович. – Я привык повелевать камнями, а не бревнами!
– Ничего не поделаешь, – развел руками Зиновьев.
– Товарищи! Да ведь мой проект и рассчитан на каменное сооружение!
– А вы пока что из дерева, из дерева, – улыбался Милютин. – А там годиков через пять-шесть поднакопим и сделаем каменный.
Второй (деревянный) мавзолей Ленина. Архитектор А. В. Щусев
[Из открытых источников]
Убитый известием, Алексей Викторович плюхнулся на стул. Триумф оборачивался фальшивкой. Мавзолей, но снова не с большой буквы.
– Руководить строительством мы поручаем товарищу Красину, – сказал Зиновьев. – По всем вопросам теперь к нему.
Далее обсуждали процесс бальзамирования, который Воробьев и Збарский дружно пообещали завершить к открытию нового мавзолея. Причем Збарский весело сообщил:
– А знаете, как древние греки называли тех, кто производил бальзамирование мертвых тел? Парасхитами. Отсюда и слово паразит.
– Надеюсь, вы не будете паразитировать на теле Ильича? – пошутил Зиновьев, весьма довольный тем, что ему выпало вести столь важное собрание. – Что мы скажем о саркофаге? Полагаю, что если мы приняли за основу проект академика Щусева, то к нему больше всего подходит саркофаг, предложенный товарищем Мельниковым.
– Махорка? – засмеялся Веснин, имея в виду павильон, выполненный Мельниковым в прошлом году для сельскохозяйственной выставки.
– Нет, на сей раз не махорка, – поднялся со своего места Мельников. – Разрешите сказать?
– Пожалуйста.
– Архитектурная идея моего проекта заключается в четырехгранной удлиненной пирамиде. Снизу ее срезают две противоположно наклонные плоскости. Они образуют строго горизонтальную диагональ. Верхний стеклянный покров получает естественную прочность от прогиба. Таковая конструктивная идея исключает необходимость в обрамлении стыков частей саркофага металлом. В итоге получается кристалл с лучистой агрой внутренней световой среды.
– Агрой! – фыркнул Троцкий, глядя на часы. – Разрешите откланяться. Дальше без моего присутствия можно обойтись.
И нагло ушел, насвистывая «Марсельезу».
– В своем репертуаре, – покачал головой Зиновьев и про себя отметил, как Сталин злобно посмотрел на уходящего Троцкого. – Но главное, что саркофаг товарища Мельникова как нельзя лучше сочетается с мавзолеем товарища Щусева. Кто за то, чтобы утвердить этот проект? Кто против? Воздержавшиеся? Принято!
Когда заседание, длившееся часа три, завершилось и все стали выходить из зала, кто-то сзади положил Алексею Викторовичу руку на плечо. Оглянулся – Сталин:
– Поздравляю вас с победой, товарищ Повелитель камней!
Вернувшись домой, Щусев от души расцеловал родное лицо жены:
– Ну, Маня, нынче я и на щите, и под щитом.
– Это как понимать?
– Проект мой. Но, увы, не каменный, а опять деревяшка. Все равно, давайте все к столу! Как там Петруша?
– Заперся в своей комнате и требует, чтобы все его оставили в покое. «Ненавижу», – говорит.
– Ну, Бог с ним. Зови Мишаню и Лидочку.
– Лидочка тоже куксится, никто ее не любит, никто не жалеет.
С Лидочкой, самой младшенькой из детей Щусевых, беда приключилась в ноябре 1917 года. Сначала думали – простуда, потом оказалось – менингит. Петр еще тогда был нормальным, до революции учился в Училище живописи, ваяния и зодчества. Он активно участвовал в жизни семьи, помогал, старался. Лидочка всю зиму – на грани жизни и смерти. По совету врачей отец купил двух коз, чтобы отпаивать малышку целебным козьим молоком.
Строительство второго мавзолея
[Из открытых источников]
В то время они жили на станции Прозоровской под Москвой, снимали дом. Для заведенного рогатого хозяйства, которое размещалось сначала прямо в доме, вместе с Петей спроектировали и построили во дворе сарай – о, нет! – не хлев, не сарай, не козлятник, а павильон достижений козьего хозяйства со своими архитектурными изысками, куда и поместили рогатых.
Одна из коз – Анюта – даже блистала на сцене Большого театра в роли козочки в балете «Эсмеральда», куда ее по знакомству пристроила дружившая со Щусевыми балерина Екатерина Гельцер.
Заботы, горячая любовь, молитвы, козье молоко – все вместе помогло, и к весне Лидочка пошла на поправку. Но, увы, последствия менингита оказались плачевными. Хорошо, что обошлось без слепоты, глухоты и паралича, но интеллектуальное развитие резко замедлилось. Бедная Лидочка туго соображала и большую часть времени проводила, сидя у окна и безразлично глядя на двор. Она ела, пила, умывалась, ходила гулять, но все это нехотя, как человек, которому надоело жить. Она хорошо помнила сказки, которые ей читали до менингита, и очень плохо запоминала все, что изучала после болезни.
Подрастая, Лида порой четко осознавала свою недоразвитость и впадала в обидчивость, плакала, и ничто не могло ее утешить в такие минуты, следовало просто подождать, пока она сама утешится.
Петр Первый над ней потешался, дразнил. После восстановления Училища живописи, ваяния и зодчества он в него уже не вернулся, поскольку в Петре Алексеевиче поселилась болезненная идея бесцельности искусства. Она стала как бы отправной точкой помешательства. С каждым годом в старшем сыне Щусева накапливалась злоба на жизнь.
А Миша всегда жалел сестренку и, когда у нее наступали приступы обиды на всех, терпеливо старался успокоить.
– Ну, хотя бы Мишаньку зови, надо же отметить папин успех.
И они сели праздновать втроем. Верная кухарка Авдотья Онуфриевна обслуживала торжественное застолье. Лишь однажды за все время службы у Щусевых она потребовала расчет – как раз когда Алексей Викторович притащил в дом на Прозоровской двух козочек. Но тогда ему удалось убедить ее, что в доме рогатые пробудут недолго, им построят сарай.
Поначалу веселились, но постепенно пир стал грустным и окончательно испортился, когда заявился Петр Первый:
– Не понимаю, чему вы все радуетесь! Разве жизнь дает нам повод для веселья? Рано или поздно всех ждет смерть, а вы тут ликуете.
После очередной выписки из лечебницы он пребывал в трагическом настроении, которое непременно навязывал остальным.
– Я пойду посмотрю, как там Лидочка, – тотчас сбежал с поля боя Миша. Родители остались вдвоем против сумасшедшего неврастеника.