уже с востока и прибывал на неказистый одноэтажный Нижегородский вокзал, второй по старшинству после Николаевского. Кишиневец поспешил отправиться на Николаевский вокзал пешком через Земляной вал и Басманную слободу, оглядываясь по сторонам и не видя в Москве ничего примечательного – такие же дома, как в Кишиневе, булыжные мостовые с выбитыми там и сям булыжниками, а то и вовсе не мощеные улицы.
В недоумении даже спросил у очередного прохожего, указавшего путь:
– Скажите, а это точно Москва?
– А кто же это тебе? Ква-ква, что ли?
И лишь выйдя на Каланчевскую площадь, он увидел вполне крупные строения. Справа от него – одноэтажный, но довольно красивый Рязанский вокзал, а спереди – сразу два вокзала. Двухэтажный Николаевский с башенкой и часами, творение Константина Тона, поставившего на Москве Большой Кремлевский дворец и храм Христа Спасителя.
Тон обозначал себя представителем русско-византийского стиля. Помер он в лучах славы десять лет назад и, казалось бы, такие оставил после себя знаковые московские здания, но почему-то Щусеву они не нравились. Чем? Он и сам не мог объяснить. Вот и сейчас, замерев на пару минут на Каланчевской площади, он взирал на самый первый и самый большой вокзал Москвы и не восторгался им. Ревниво пробурчал себе под нос:
– Погоди, Тон, я вокзалище поставлю в сто раз лучше твоего. Вот прямо тут, на этом самом месте.
Справа от Николаевского располагался Ярославский, построенный по проекту Романа Кузьмина, тоже двухэтажный, но пониже Николаевского. Ему как бы сказали: «Не выпячивайся! Присядь на корточки! Не видишь, кто с тобой рядом стоит?»
Особого величия в зданиях трех вокзалов Щусев не ощутил, но здесь, во всяком случае, раскрывался простор, а не та хаотичная застройка, через которую он, спотыкаясь, полчаса шел от Нижегородского вокзала.
В отместку за неуважение Тон билетов не дал:
– Может, завтра будут. Или заранее покупайте, на поезд, который через неделю идет, есть билеты.
Это еще что? Неделю целую в Москве торчать?! Уныло он отошел от кассы, но тотчас его поманил некий таинственного вида человек:
– Эй, студентик! На послезавтра есть билетишко.
– Есть? Давайте!
– Три рубля сверху.
– Три? Это же грабеж!
– Не хочешь, не бери, я не принуждаю. Больно надо.
– За два сторгуемся?
– Два с полтиной.
– Ладно. Без обману?
– На кой мне ляд? Я тут всю жизнь пасусь. Мне место терять ни к чему. И людишкам помогаю.
Этот же благодетель сосватал ему дешевую «гостинишку» неподалеку от вокзала, в Докучаевом переулке. Над входом вывеска: «Отель де Флер. Оазис для путешественников». Оазис оказался грязноват и облуплен, наполнен отнюдь не запахами «де Флер», но зато не бил по карману, и, бросив вещи, Алексей устремился познавать Москву.
За спинами домов уже возвышалась, привлекая гостя, Сухарева башня, и, выйдя на площадь, Щусев замер, раскрыв рот. Да, он раньше видел в «Ниве» и других журналах графические изображения этого здания, воздвигнутого при Петре Великом в ознаменование его спасения стрельцами Лаврентия Сухарева, когда он бежал от расправы со стороны царевны Софьи в Троице-Сергиеву лавру.
Но теперь, увидев башню воочию, Алексей поразился прежде всего ее размерами. Как гигантский корабль, плыла семиярусная башня по морю Москвы. Вагончики конки с впряженными в них парами лошадей бесстрашно оплывали ее с трех сторон, будто пассажирские лодочки, не боящиеся попасть под башенную тяжесть. Людишки же и вовсе сновали вокруг и поднимались на высокую лестницу башни, похожие на таракашек, коих он успел заметить в номере «Отеля де Флер».
Но главное, что Сухарева башня, построенная два века назад Михаилом Ивановичем Чоглоковым, сильно напоминала проект Щусевой башни, на котором кишиневская строительная комиссия некогда начертала: «Проект дерзкий и невыполнимый». Эта московская великанша будто смеялась: «Ты что, меня хотел построить, дурень?»
Он стыдливо перевел взор направо и стал разглядывать великолепное бело-голубое здание Странноприимного дома, построенное восемьдесят лет назад итальянцем Джакомо Кваренги на основе проекта Елизвоя Назарова, ученика Василия Баженова. Москвичи называли это сооружение Дворцом милосердия, и назаровский замысел как нельзя лучше подходил такому званию – от центральной круглой постройки распахивались два огромных полукруглых крыла, словно заботливые руки, приглашающие в свои объятия страждущих, больных и немощных: «Приидите ко мне, и я спасу вас!» Здорово! Здесь бы он, пожалуй, ничего ни прибавил, ни убавил.
Задумчиво побрел дальше и с Садово-Сухаревской свернул на Цветной бульвар. Вот уж где воистину был рай де Флер! Огромный цветочный рынок вытянулся вдоль всего бульвара, и каких только цветов тут не увидишь. В Бессарабии-то цветы сами собой всюду растут, нет нужды в особом рынке, хочешь кому-то подарить – нарвал у себя в саду, да и все дела. А москвичи с интересом толпились здесь, подбирая букеты, принюхиваясь, прицениваясь и покупая, покупая цветы.
Возле цирка Саламонского аляповатые клоуны зазывали на вечернее представление, Щусев еле от них отбрыкался:
– Как-нибудь потом, непременно, непременно…
По обе стороны бульвара пестрели во множестве питейные заведения. Хочешь, цветы покупай, не хочешь – пей. Выпускнику гимназии не надобно было ни то, ни другое, и он прибавил шагу.
Дойдя до Трубной площади, оказался на сей раз в птичьем раю. Здесь в огромном количестве торговали певчими птицами, клетки стояли одна на другой в десять-двенадцать этажей, все кругом насвистывало, чирикало, щебетало, пищало, курлыкало, трещало и верещало. Тут же продавались грустные собаки и недовольные кошки, равнодушные кролики и всякая прочая живность.
Миновав птичий рынок, Алексей очутился в Неглинном проезде, где к нему подкатил некий хлюст в канотье и полосатых брюках:
– На все согласных не желаете ли, юноша?
– В каком смысле? – не понял Щусев.
– Обратите внимание. – И хлюст указал на трех девушек, по-разному одетых и стоящих, прислонившись спиной к дому, над подъездом которого висела вывеска: «Номера Бонвилль». И теперь уж он догадался, о чем речь.
– Час блаженства всего пятьдесят копеек, – предлагал хлюст. – Ночь с Клеопатрой – три рубля. На любой вкус. Есть пылкая негритянка Бумба. Есть зажигательная еврейка Дора. Есть а-ля Сонечка Мармеладова, плачет и жалуется, но доставляет неземные наслаждения. Есть…
– Не надо мне, – весь пылая от стыда, едва не оттолкнул хлюста еще невинный юноша и прибавил шагу. Пришел в себя возле здания с вывеской: «Сандуновские бани. Отвечают всем требованиям гигиены. Отделения от 20 до 40 копеек». Вот в баню неплохо бы сходить – с тех пор, как сел в Кишиневе в поезд, трое суток не мылся. Но больше хотелось поскорее увидеть Кремль, и он почти побежал по Неглинному, покуда не выскочил на Театральную площадь. Московские здания толпой входили в помещения его души. Теперь она распахнулась для главного шедевра Осипа Бове с Аполлоновой квадригой работы лучшего скульптора-ипполога Петра Клодта.
«Ну что скажете, Щусев?» – услышался ему голос милейшего Николая Александровича. И что бы он ему ответил? А ничего. Здесь тоже ни убавить, ни прибавить, да и диспропорции чужды классицизму. Какая мощь! Зодчество благосклонно и великодушно объявляет музыку и танец главнейшими из искусств.
Малый театр тоже очень хорош, но скромен, не громоздится так над площадью, не царствует в ней. Все-таки драма ниже музыки и танца. Хотя как сказать. Есть о чем задуматься. Будущий архитектор живо чувствовал замыслы своих предшественников. Конечно, он мечтает как можно больше работать в Петербурге, но и на Москве должен оставить несколько выдающихся работ.
Далее, за Малым театром – Челыши, целый комплекс: гостиница, доходный дом с меблированными комнатами типа шамбр-гарни, ресторан, баня. Гостиницу долгое время называли «Славянская», но с недавнего времени закрепилось название «Метрополь». И это все тоже – Бове.
Напротив «Метрополя» – более поздняя гостиница «Континенталь». Эх, пожить бы не в занюханном «Отеле де Флер», а в «Континенталях» да «Метрополях»!
Однако если стоять спиной к Большому театру, то справа, как показалось Щусеву, явно чего-то не хватало, и воображение принялось легкими штрихами рисовать высокое здание…
Да, вот здесь он построит его, дай только срок! На месте Сенатской типографии. Хотя она тоже не плоха, но не в этих пространствах ей стоять, слишком скромна.
Он зашагал дальше, с Охотного ряда свернул налево, замер перед Воскресенскими воротами с Иверской часовней. Пригляделся. Так и есть! Не сразу заметишь, но одна башенка ворот ýже другой. Балясины наверху плотнее теснятся друг к другу, окна под ними на одной башне шире, чем на другой. Диспропорция. Что это? Ошибка зодчего? Или его одолевали те же мысли, что Алексея? Как в человеческом теле едва заметная диспропорция, так и здесь. И именно эта таинственная неравность присуща жизни.
Как и полагается, он вошел в Иверскую часовню и приложился к чудотворной иконе. На счастье. Отныне впереди – только счастье.
С замиранием сердца вступил на брусчатку Красной площади. И – закружилась голова! Разве есть где-нибудь еще в мире такая сказочная красота? Впереди – разноцветные и разнофигурные купола, шатровое чудо Постника Бармы, или их было двое – Постник и Барма, до сих пор спорят.
Вот где вообще пропорции условны, ликует жизнь во всем ее разнообразии, выпячивается одно, другое, третье, и все хотят быть первее, лучше, выше! Далее по кругу – Спасская башня с часами, ни в одном граде мира не увидишь такого великолепия и величия. От нее до Никольской башни – зубчатая стена, разделенная пополам изящнейшей Сенатской. И все это – единый шедевр Пьетро Антонио Соляри. Он мог возвести три одинаковых башни, а возвел три различных, словно разные люди охраняют сердце Москвы. Ведь здания – это каменные люди, а не бывает двух одинаковых, даже братья-близнецы не стопроцентно схожи.
Возле Сенатской башни Алексей ненадолго задержался. Под ней чего-то не хватало. Того, что придет сюда в ближайшем будущем. И это что-то связано с ним. Он что-то построит тут…