– Маня, – снисходительно улыбался муж, – арабы ничего общего не имеют с карфагенянами. С жителями Карфагена победившие римляне сделали то же, что сейчас хотели бы европейцы сделать с русскими, а именно запретили им жить в городах и на берегу моря, и постепенно численность древнего народа, имевшего финикийское происхождение, сократилась до предела, а арабы, придя в Африку, уничтожили и жалкие остатки.
Из Туниса в начале весны отправились обратно в Италию, на сей раз в Геную, а к апрелю уже были на Лазурном берегу, в Ницце, не так давно перешедшей от Италии к Франции. Французы называли ее короче – Нис, и Щусев смеялся:
– Нис по-украински – нос.
Путешествуя по югу Франции, Алексей во все глаза глядел, желая увидеть усадьбу, хотя бы отдаленно напоминающую ту, которую он представил в качестве дипломной работы, но все они выглядели куда скромнее.
Впереди их ждал Париж, увидеть который Щусев жаждал с того самого дня, как побывал на Ходынке. Увы, с недавних пор само слово «Ходынка» стало синонимом таких слов, как «кошмар», «ужас», «кровавое событие».
В Париже не сразу нашли подходящее жилье. С хозяйкой первого не поладили, старая ведьма ставила слишком много условий: на каких стульях им сидеть, а какие не трогать, пришлось выселяться, искать другое. Но это никоим образом не могло испортить впечатления от того, как картинки с выставки 1891 года превращались в реальные здания, Париж барона Османа обретал жизнь, и высоко в небо устремлялась башня инженера Эйфеля.
– Я совершенно не понимаю, в чем очарование, но я очарована, – сказала Машенька и даже заплакала от счастья.
– Терпеть не могу присоединяться к мнению подавляющего большинства, – проворчал в ответ Алексей, – но в данном случае бессилен и присоединяюсь – Париж неповторимо прекрасен.
По академической рекомендации он поступил в частную парижскую академию художеств Родольфо Жюлиана. Сюда на учебу приезжали отовсюду – из России и Венгрии, из Канады и США, из Швеции, Англии, Швейцарии, Бразилии и не только. Конечно же, здесь обучались и хозяева-французы, которые вели себя надменно, глядя свысока на своих собратьев по кисти. Преподавателями Алексея стали профессора Жюль Лефевр и Тони Робер-Флери. В академии Жюлиана Щусев принялся совершенствоваться в рисунке, потому что его новые учителя безапелляционно заявили ему:
– Боже, да вы совершенно не умеете рисовать!
На вопрос жены Алексей принялся терпеливо объяснять:
– Видишь ли, Маня, в Императорской академии художеств вообще довольно странная методика обучения рисунку. Нас заставляли сначала рисовать человека с натуры, а потом исправлять рисунок по классическим статуям. В итоге получалась полная лажа.
– Что-что получалось?
– Лажа. То есть фальшивка.
– Не слыхала такого слова.
– Это из воровского жаргона. Когда вор украдет, допустим, кольцо с бриллиантом, а бриллиант окажется простой стекляшкой. Должно быть, от слова «ложь». Музыканты тоже так стали говорить, когда кто-то сфальшивит. А теперь и к художникам перекочевало.
– А у французов, значит, в рисунках нет лажи?
– Случается, но реже. Они это называют «il n’y a pas de personnage sur cette image».
– В образе отсутствует характер?
– Примерно так. В рисунке французишки молодцы. Они рекомендуют делать рисунок одним контуром. И нажимом этого контура придавать рисунку и форму, и светотень. Еще они учат единым целым рисовать фигуру так, чтобы она упиралась головой в верхнюю часть листа, а ногами – в нижнюю. У них это считается чувствовать пропорции и форму. Пока я не научусь всему этому, из Парижа не уедем.
И он учился. Месяц, второй, третий, четвертый, пятый. Наконец профессор Лефевр стал хвалить его:
– Я вижу, вы будете весьма способным архитектором, ибо искусство рисунка освоили в совершенстве.
О Лефевре Щусев с восторгом говорил жене:
– Художник он весьма посредственный, но как человек – чудо! За два часа способен исправить семьдесят, а то и восемьдесят рисунков. И для каждого умеет найти как слова уничтожающей критики, так и слова утешения, одобрения. А еще есть Робер-Флери. Этот по-своему чудак. Может часами разглядывать рисунок и ничего не сказать. Только если не понравится, возмутится: «Почему я должен тратить свое драгоценное время на подобное барбуйе!»
– Это что значит?
– Мазня, пачкотня. У Робер-Флери любимая присказка: «Помните, что тени не имеют цвета, всегда нейтральны».
– А, по-моему, это чушь.
– И, по-моему, тоже. Тень это вообще волшебство. Я ощущаю мистическое значение тени. И она всегда имеет цвет, что блистательно доказали импрессионисты.
Помимо занятий у Жюлиана Щусев каждый день подолгу и старательно изучал архитектуру города. И если Мария оставалась в восторге от Парижа, Алексей мало-помалу стал относиться к нему прохладно.
Да и в самой академии Жюлиана ему, в конце концов, надоело – сюда валили все кому не лень, в ученических залах не протолкнуться, как ни пристроишься, обязательно и ты кому-то мешаешь, и тебе мешают. Смешное изречение Энгра, висящее на самом виду, «Пупок – глаз торса» поначалу казалось остроумным, а теперь – пошловатым. Поначалу ему нравилось, что учащиеся могли запросто вдруг запеть кто во что горазд или заквакать, захрюкать – все это ради раскрепощения. Со временем эти раскованные обычаи стали раздражать.
И французы, ненавидящие всех, кроме самих себя, но терпеливо относящиеся и к немцам, потому что те победили во франко-прусской войне, и к хамоватым американцам, потому что те, чуть что, готовы пустить в ход кулаки и умело боксировать. Зато русских французы откровенно презирали, поскольку наши когда-то не оценили гениальность их любимейшего Наполеона и пинками прогнали из России, но потом не смогли повторить то же самое во время Крымской войны.
Из Парижа Щусевы ездили в Лондон. Но то ли уже насытились нескончаемыми впечатлениями, то ли Алексей Викторович заскучал по Родине, но Лондон не покорил сердце молодого зодчего.
– Я понял, что меня удручает, – признался он жене. – Готика. Сердце мое никак к ней не тяготеет. А она все еще назойливо повсюду присутствует, что во Франции, что тут, в Англии. Причем, заметь, английская отличается от французской бóльшим рационализмом, тектоничностью и простотой.
– Что такое простота, понять просто, – улыбнулась Маша. – А что значит тектоничность? Поясните, профессор.
– Это когда внешние формы здания отражают сущность его внутренних конструкций.
Возвращались в Париж через Бельгию, провели там неделю. Уже без умопомрачительных восторгов. Впечатления нельзя пить ведрами. С самого начала их путешествия по Европе Алексей Викторович без умолку болтал, в потоке слов выплескивая свои обильнейшие впечатления, но начиная с Англии в нем поселилось молчание. Он больше размышлял, чем изъяснялся. И Мария Викентьевна даже сочинила стишок:
– Милый котик замолчал – по России заскучал, русского котика утомила готика.
– Котик это я, что ли? – рассмеялся Щусев.
– Ну да. Все последнее время очень похож на обиженного кота.
– Смешно, но я и впрямь чувствую себя таковым. Ты знаешь, Манечка моя дорогая, пожалуй, я определился. Не зря мы прокатились по Европе. Я понял два направления своей дальнейшей работы как архитектора. Это, во-первых, ранний Ренессанс, а во-вторых – Византия.
В Париже вовсю шла подготовка к Всемирной выставке, которая должна была пройти в следующем, 1900 году. Строились мост в честь императора Александра Третьего, Большой и Малый дворцы. Щусеву тоже хотелось поучаствовать в подготовке к выставке. Случайно он познакомился с сорокалетней художницей, княгиней Марией Клавдиевной Тенишевой, которая принимала активное участие в наполнении русского павильона, а ее муж, известнейший ученый-социолог князь Вячеслав Николаевич Тенишев, и вовсе являлся генеральным комиссаром русского отдела выставки. Но как-то не срослось. Тенишевы посоветовали взять из академии Жюлиана ходатайство на имя главного строителя выставки Эжена Энара, который возводил и прошлую выставку, состоявшуюся в 1889 году. А к этой заканчивал строительство на Марсовом поле так называемых дворцов «Электричество» и «Иллюзии». Но, увы, желание молодого архитектора поработать так и осталось желанием. Энар ему весьма холодно отказал.
Это стало последней каплей, ничто более не удерживало в поднадоевшей Европе, и к концу 1899 года Щусевы, полные впечатлений, вернулись из заграничной поездки в родной Кишинев, а в начале следующего года переехали в Санкт-Петербург.
Кончилось их упоительное свадебное путешествие, охватившее почти полтора года. Началась долгая супружеская жизнь.
Глава десятаяВоздастся!
В родной альма-матер его встретили с распростертыми объятиями, профессор Котов без устали нахваливал привезенные работы, а вице-президент академии Иван Иванович Толстой купил несколько венецианских зарисовок. Однако никакой должности ему не предложили и в будущей еще одной поездке за границу отказали.
– Я все прекрасно понимаю, – в ярости сказал он Маше. – Они чувствуют во мне конкурента, коего не следует никак поддерживать.
В Питере у Щусевых появился на свет первенец, которого назвали Петром. Заказов никто не давал, семью кормить нечем. Алексей Викторович подал Толстому жалобу: «Академия в лице своих профессоров вообще забывает меня. Я не говорю о том, что не претендую на посылку за границу на второй год из самолюбия; я знаю, что все наши профессора и даже французы, у которых я немного учился, признают меня способным. Но нашим профессорам не интересны талантливые ученики до того даже, что последняя льгота и награда исчезает для меня».
Ничего не добившись, Щусев вынужден был переехать из квартиры, что возле самой академии, в значительно меньшую на Васильевском острове.
– Ну вот, Манюня, обещал я тебе златые горы, а все ограничилось заграничным путешествием, – горестно сказал он.
– А может, вернуться в родные края? – предложила милая жена. – Это здесь архитекторов только свистни, из каждой подворотни набегут. А там ты будешь нарасхват. Вспомни слова Цезаря: «Лучше быть первым в провинции, чем вторым в Риме».