Получая такой гонорар, можно работать, не нервничая, и работа быстрее движется. Съехали с жалкой квартирки на Васильевском и отправились в Киев, а уж там сняли роскошные апартаменты – прихожая, гостиная, спальня, детская, кухня, ванная, огромный кабинет. Наняли горничную и кухарку.
– Но только чтобы они ненадолго приходили и испарялись, – поставил условие Щусев. – Терпеть не могу посторонних. Не понимаю, как эти богатые князья да графья живут в постоянном стаде. Кухарки, горничные, камердинеры, дворецкие, лакеи, ливреи, кто там еще?
– Садовники, лошадники, еще выжлятники какие-то, – смеялась Мария Викентьевна.
– Во-во, по сто да по двести человек постоянно вокруг тебя шастают, даже в халате не походишь, высморкаться захочешь – изволь звать лакея с платочком, в отхожее место сходил, тебе попку подтирают, как Петрушке. Меня бесило, когда я читал, что Обломов, видите ли, не умел сам одеваться. Это же разврат, чистой воды деградация. Император Петр Великий предпочитал все сам делать, как простой человек. Так и надо.
– Ы! Ы! А-ы!
– Это не про тебя, ты еще маленький. А эти изнеженные баре всю жизнь остаются как недоросли. Встал утром и стоит, как дурак, ждет, когда его одевать станут.
За хорошие деньги не грех всю душу вложить в работу. И он вкладывал. Чтобы людям доставляло радость смотреть на его росписи. Он писал в причудливом сплетении средневековых итальянских трав и деревьев с молдавскими орнаментами и украинской вышивкой, не забывая чуть-чуть добавить и самаркандского колорита. Все, что он видел доселе, что было ему любо и запало в сердце, Алексей Викторович выплескивал на стены церкви и трапезной. Люди приходили и восторгались. Реже высказывались критически, и в таких случаях Щусев их ничтоже сумняшеся гнал куда подальше. И лишь одного не смог прогнать.
Однажды Алексей Викторович лежал на лесах под потолком и рисовал деревья по фону из мазков чистого золота, воспроизведенных позолотой на загодя приготовленной штукатурке. Вдруг снизу раздался скрипучий голос, из тех, что более всего раздражали Щусева:
– Куда так толсто? Тоньше надо, тоньше. Ваша фамилия не Толстой ли случайно? Да что же вы делаете-то? Говорю же, тоньше!
– Слушайте, вы! – аж задохнулся от негодования Щусев. – А не пойти ли вам, пан-господин, своей дорогой подобру-поздорову. А не то…
– А не то что?
– Морду набить могу, – зло рявкнул Алексей Викторович.
– Грубо, – засмеялся критик. – А еще в богоугодном месте.
– А если грубо, то…
– Что же?
– Залезайте и сами рисуйте, коли такой знаток.
– Что ж… – И знаток снял пальто, шляпу, повесил их на гвоздь, торчавший из лесов, и полез к потолку. – А ну-ка, подвиньтесь! – толкнул он опешившего Щусева. – Дайте кисть.
И, взяв кисть, незнакомец принялся опытными движениями наносить линии, да так, что Алексей Викторович мгновенно оценил его правоту.
– Ну, что скажете? – спросил знаток. – Видите, как хорошо у вас досюда шло и как тут вы начали портачить. У вас угол зрения стерся. Навыка немного не хватает. А вообще же пишете превосходно.
– Ваша случайно не Микеланджело фамилия будет? – спросил Щусев.
– Был бы я Микеланджело, то советовал бы вам толще, а я – тоньше.
– Это точно, – улыбнулся, наконец, Алексей Викторович, примиряясь с явившимся наглецом. – Но видно, что вы и впрямь мастер. Не Леонардо ли да Винчи?
– Нет, куда проще. – Незваный гость уже слезал с лесов, молча спрыгнул, надел пальто и шляпу. – Могу иногда захаживать, если не возражаете.
– Пожалуй, не стану возражать. Меня зовут Алексей Викторович, фамилия – Щусев.
– Не слыхал пока что.
– Еще услышите, дайте срок. Воздастся.
– Что-что? – Незнакомец искренне рассмеялся. – Вам тоже доводилось слышать сию формулировку?
– Доводилось.
– И мне. Но потом и впрямь воздавалось. Но уже не тогда, когда особенно остро нуждался.
– Нет, мне как раз, когда к горлу приперло.
– Будем знакомы, Алексей Викторович, меня зовут Михаил Васильевич. Фамилия – Нестеров. Ну-с, до новых встреч.
И он ушел, а Щусев стал мучительно напрягать мозги, вспоминая, откуда ему знакома эта фамилия. Прошло несколько минут, и вдруг всплыло: не стервятник. Картина с чудесным мальчиком в белоснежной русской рубашке, стоящим напротив инока в схимническом облачении. Спрыгнуть бы да догнать. Но время потеряно. Жаль будет, если он снова не придет.
Но Нестеров заглянул через неделю. Тут уж грубиян, обещавший набить ему морду, бросился и стал жарко пожимать хрупкую руку своей богатырской ручищей.
– Вы мне эдак десницу сломаете, любезнейший! – взмолился Михаил Васильевич.
– Это же вы написали «Видение отроку Варфоломею»! – За прошедшую неделю Щусев успел почитать про Нестерова. – Вообразите, я видел эту картину в Москве у Третьяковых, когда ехал поступать в Академию художеств. Она мне понравилась больше всех остальных, что там находились. Особенно после репинского Ивана Грозного – словно глоток чистого воздуха, когда выйдешь из прокуренного кабака.
– Да, отрок Варфоломей – моя самая лучшая работа, – смущенно улыбнулся Михаил Васильевич. – Недавно я даже подумал, что умру, а отрок Варфоломей будет жить. И если через пятьдесят лет после моей смерти он будет что-то говорить людям, я через него буду с ними разговаривать.
– Прекрасно сказано, Михаил Васильевич! Я тоже намерен так работать, чтобы мои произведения после моей смерти разговаривали с людьми, спасали их, быть может.
– Вот вам на это моя рука, – тронутый разговором, протянул руку Нестеров. – Только не сломайте. Тоньше, а не толще.
– Я хотел бы дружить с вами, – на сей раз осторожно пожал Щусев руку Нестерову. – Конечно, вам сорок, а мне еще и тридцати нет, в будущем году исполнится. Вы гораздо опытнее и можете подумать, я ищу себе наставника…
– Что же тут дурного? Давайте дружить по возможности. Я, правда, скоро вновь надолго уезжаю в Грузию. Расписываю там дворцовую церковь Александра Невского в Абастумани. По приглашению цесаревича Георгия Александровича. Но потом вернусь. Вы надолго в Киеве?
– Пока работу не закончу.
Так и началась их дружба навек!
А тем временем Алексею Викторовичу продолжало воздаваться. Еще в прошлом году знакомый Щусева, хранитель Русского музея Нерадовский, свел его с молодым графом Юрием Александровичем Олсуфьевым, и тот заказал перестройку фамильного дома Олсуфьевых на берегу Фонтанки в Петербурге, прямо напротив Инженерного замка. Выполнив проект, Щусев тщетно ждал вердикта и денег, и вот теперь в Киев пришло сообщение, что граф согласен с архитекторскими решениями Щусева и готов заплатить аванс.
– Не было ни гроша, да вдруг алтын, – ликовал счастливый глава семейства. – Точнее, не алтын, а олсуф.
Проект был задуман в духе петровской эпохи, по мотивам дворца Меншикова, Петербургского университета, павильона в Петропавловской крепости. Щусев полностью переделал фасад, надстроил мансарду, украшенную фронтоном с геральдическими львами. Получилась великолепная стилизация под Растрелли. Работая то в лавре, то на Фонтанке, Алексей Викторович вынужден был мотаться из Киева в Петербург и обратно. Но дело шло, гонорары выплачивались, живи себе не тужи!
За два с половиной года, вместо оговоренных трех, Щусев завершил росписи в Киево-Печерской лавре, получил окончательный расчет, и теперь можно было вернуться в столицу. Квартиру сняли такую же просторную, как в Киеве, хотя и вдвое дороже. Зато в пятнадцати минутах ходьбы от Импэраторской акадэмии, в самом конце Тучкова переулка Васильевского острова. Окна выходили на Малую Неву и дарили красивый, спокойный вид.
Второй год шла русско-японская война, погиб «Варяг», пал Порт-Артур, а в Санкт-Петербурге и Москве после только что произошедших событий Кровавого воскресенья продолжались революционные брожения. В дом Щусевых постоянно прибегали друзья и знакомые с пылающими новостями:
– В Москве князя Сергея взорвали! – радостно закричал Товик Фишель, ворвавшись сам, как бомба, вместе с небезызвестным Елкиным-Березкиным. – Который московский генерал-губернар!
– Да какой он тебе генерал-губернар! – возмутился Елкин-Березкин, он же Элкин. – Его с первого января сняли с поста генерал-губернатора.
– Все равно скотина, – ликовал Фишель. – Разорвало так, что башку на крыше нашли.
– Отчего же он скотина, Товий Лазаревич? – спросила Мария Викентьевна.
– Евреев ненавидел, толпами гнал из Москвы.
– Да ладно тебе, Фишма, – сказал Элкин. – Он только тех выселял, у кого лицензий не было на торговлю, кто тухлятину впихивал. Тебя бы он пальцем не тронул.
– А я слышал достоверно, что он зоологический антисемит.
– Эх, Товик, Товик, – качал головой Сучев, он же Щусев. – Как можно быть зоологическим антисемитом? По-твоему что, евреи – представители животного мира?
– Уй, да ладно вам, – продолжал кипятиться Фишель. – Вся Россия антисемитская. «Бей жидов, спасай Россию!» – только вы мне не говорите, что не слыхали такого лозунга.
– А как же твои высказывания про врагов? – подковырнул его Алексей Викторович.
– А какие высказывания? – поинтересовалась Мария Викентьевна.
– Да недавно, Манечка, Елкин спросил у него: «Что, Фишма, тяжело тому живется, у кого много врагов?» – а Товик ему в ответ: «Эх ты, Елкин, голова ты еловая! Разве ты не знаешь, что у кого больше всего врагов, тому лучше всех живется?» Говорил такое, Товик?
– Говорил.
– Ну а что ж тогда?
– А вы лучше спросите, по какой причине он на самом деле едет в Томск, – засмеялся Элкин.
– Да подальше от Москвы и Питера, и к тому же мне нравится, что я Товий, а он – Томск, нечто схожественное.
– И все? – лукаво спросил Элкин.
– Ну, есть еще одно обстоятельство, – потупился Фишель.
– Обстоятельство… Ма-а-аленькое такое! – И Элкин показал щепотку, через которую оглядел остальных. – Познакомьтесь: новый главный архитектор Томска.
– Да ну! – вскинул брови Щусев. – Что, правда, что ли?