Нестеров о чем-то сосредоточенно думал, но на реплику Щусева одобрительно кивнул, а затем посмотрел в небо. Щусев тоже поднял голову. И многие вслед за ними. Нестерову хотелось увидеть какой-то знак. Щусеву тоже. Всем хотелось какого-то знака. Но каких-то особых знаков не наблюдалось. Просторное чистое небо, без единого облачка.
– Слава Богу за все! – сказал кто-то из смотревших в небо.
И все сразу что-то стали говорить, благодарить небо.
Взгляд Щусева упал на Викторию Баттенбергскую, которая тоже что-то говорила своей дочери Алисе, и он подумал, действительно, слава Богу за все в его жизни. Алиса, хоть и замужем за королевичем и сама представительница венценосной фамилии, красивая, молодая, а глухая с рождения. Вот почему она такая отстраненная. До чего это страшно – не слышать звуки и голоса, все время пребывать в тишине. Как она понимает мать? Видимо, научилась читать по губам.
В будущем у Алисы и Андрея родится сын Филипп, который впоследствии станет супругом британской королевы Елизаветы Второй.
– Сегодня знаменательный и благословенный день. По отцепереданной тысячелетней традиции в общей молитве всем миром мы испрашиваем Божьего благословения на предстоящие труды по сотворению здесь храма, – заговорил епископ Трифон Дмитровский, священник с грузинскими корнями.
Щусев встрепенулся. Ему доводилось слышать московского викария, и он всегда удивлялся тому, что у этого невысокого, сутуловатого, можно даже дать определение – тщедушного человека такой мощный и в то же время музыкальный голос. Да, сила епископа была не в его теле. А в удивительном голосе. И сразу же с первых слов – первых аккордов трифоновского инструмента-голоса – Алексей Викторович и все присутствующие погрузились в богоугодное действо.
Потом, когда храм вырос, имена тех, в чьем присутствии был заложен собор, выписали на белокаменной плите и поместили в центральную алтарную апсиду.
Среди имен значился протоиерей Митрофан Сребрянский. Его и определили в сентябре настоятелем строящегося храма. А до этого отец Сребрянский прошел всю русско-японскую войну полковым священником 51-го драгунского Черниговского полка, шефом которого являлась великая княгиня. Вел дневник. Этот дневник отец Митрофан писал исключительно для себя и своих близких, никак не для печати. Однако по настоянию многих решил издать. Он вышел отдельной книгой в Петербурге в 1906 году.
– «Дневник священника 51-го драгунского Черниговского Ее Императорского высочества великой княгини Елисаветы Феодоровны полка Митрофана Васильевича Сребрянского, с момента отправления его в Маньчжурию 11 июня 1904 года по день возвращения в город Орел 2 июня 1906 года», – прочитал обложку только что купленной отцом книги Петя Щусев, – такая здоровенная!
Щусев-младший показал, что он надламывается от тяжести книги и руки еле удерживают том.
– Не дури! – Мария Викентьевна строго одернула сына. – Это вообще не для твоего детского ума книга!
Она хотела забрать «Дневник» у Пети, но тот отвернулся вместе с книгой. И открыл на первой попавшейся странице: «Как взглянул я на них: кровь, воспаленные глаза, бледные лица, раны, стонут – не выдержал, и слезы полились из глаз. Ах, война, война!.. Несут, кроме того, на носилках; здоровые солдаты везут раненых в ручных китайских тележках. Батальон пехоты охраняет поезд. За поездом несколько вагонеток, наполненных солдатскими вещами, их подталкивают пехотинцы».
Алексей Викторович смотрел на сына. Как великолепно читает, и это в шесть лет! А какой он милый, в матроске, штанишках, хлопковых чулочках, чуть спускающихся по ноге. И думал: «Не приведи, Господи! Только бы снова не было никакой войны». Маленький Петя старался, отчетливо, с выражением проговаривал слова, но от того и страшнее становились строки:
– «Кругом пути ужасное пламя: горят станционные постройки, склады, будки, рвут мосты; по дороге валяются убитые лошади, быки… Ужас!.. Внутри какая-то дрожь, на устах молитва! Тяжело…»
– Внутри какая-то дрожь, на устах молитва, – повторил Щусев.
– Молодец, читаешь хорошо, но достаточно, – Мария Викентьевна забрала у сына книгу.
– Почему? – воспротивился мальчик. – Дай еще почитать! Книга такая красивенькая, бордовая, и про войну пишется.
– Не надо нам ни про какую войну! – повышенным тоном сказала мать. – И зачем отец ее купил?
– Зачем-зачем! Читать! И вообще! Чтобы я не слышал больше указаний, что мне делать и как делать! – Алексей Викторович, выдернув книгу из рук жены, ушел к себе в кабинет.
Он целиком прочитал «Дневник». То плакал, то смеялся от чтения.
«Келейник-монах остался с офицерами в другой комнате. Один офицер предложил ему папиросу; монах осторожно взял, приподнялся на цыпочки, посмотрел, не видит ли настоятель, затем сел на корточки за дверь и начал быстро курить, показывая знаками, что если увидит настоятель, то будет бить его. “Ох, – подумал я, – грех-то везде находит себе место”».
Или другое, совсем не комическое. Страшное.
«…В углу палатки ползает без сознания солдат с простреленной головой – к удивлению, еще жив. Рядом с ним стоит на четвереньках пожилой солдат с простреленным животом; он лечь не может, повернул ко мне голову и слабо-слабо говорит: “Батюшка, отслужите молебен, а из кармана выньте пятнадцать копеек, поставьте после свечку: я верующий, вот приобщиться бы хотел, да рвет каждую минуту!”
Между ранеными, как ангелы, ходят сестры милосердия, отмывают кровь, перевязывают раны. Только и слышишь их голос: “Голубчик, не хочешь ли чайку? Ты не озяб ли? Что, очень болит? Ну потерпи, вот через часик все пройдет!”»
Щусев наяву видел эти картины. И бои, и солдат, и раненых, будто ангелов – сестер милосердия… В тяжелых условиях войны, где солдаты и офицеры рисковали жизнью, отец Митрофан усмотрел, насколько русский человек любит свою Родину и с готовностью отдает за нее жизнь.
А через пару месяцев поступил заказ от великой княгини на постройку церкви. Поэтому, когда Щусев встретился с будущим настоятелем храма отцом Митрофаном Сребрянским, он уже был с ним заочно знаком.
И когда впервые они вместе сели пить чай, Алексей Викторович поближе подвинул священнику блюдечко с лимонами.
– Можете и за меня съесть, – улыбнулся Щусев, – вы их дико любите, я знаю.
В удивленных глазах священника зодчий прочитал вопрос, но отвечать не стал, что про лимоны он прочитал в его дневнике: «Я узнал по секрету, что Михайло, зная, как я люблю лимоны, сел в поезд и уехал за ними за 50 верст. Спасибо им, этим истинно добрым душам; участие их до глубины души трогало меня».
В 1909 году проект храма опубликовали в «Ежегоднике Общества архитекторов-художников». И уже никто не сомневался, что этот собор будет архитектурной жемчужиной Замоскворечья.
– Как интересно задуман проект, – сходились в едином мнении специалисты, – обитель не будет отделяться от города, а органически вплетется в его ткань.
Большая Ордынка. Название такое дано, потому что из Кремля шла дорога в Орду. Также здесь жили ордынцы – тяглые люди, возившие дань ханам. Так это или нет, неизвестно. Историки утверждают разное. Например, Карамзин в «Записках о московских достопамятностях» указывает: «На месте кремлевской церкви Николы Гостунского было некогда Ордынское подворье, где жили чиновники ханов, собирая дань и надсматривая за великими князьями. Супруга великого князя Иоанна Васильевича, греческая царевна София, не хотела терпеть сих опасных лазутчиков в Кремле… Новое подворье для ордынцев было определено как раз на Серпуховской дороге, которая вела в Орду».
Щусев, задумывая храм, решил, что он будет заимствовать доордынские мотивы, но цитировать архитектурные памятники древности зодчий не собирался.
Собор, учитывая условия территории, пришлось поместить апсидой к входу в обитель. Прием нехарактерный в практике возведения храмов в монастырях. Но! Здесь особое место, и многое может и даже должно быть нехарактерным.
Сама по себе обитель милосердия – тоже нехарактерное явление. Елизавета не собиралась строить монастырь. Предполагалось населить обитель не монахинями, но и не сестрами милосердия. Тоже сестрами, только крестовыми. Эти сестры будут призваны помогать больным и бедным, а также оказывать помощь и утешение страждущим и находящимся в горе и скорби. В обители планировались лазарет для раненых русско-японской войны, лечебница для бедных больных, аптека. Обитель хоть и помышлялась со строгим укладом, но без пострига в монашество, и это оставляло девушкам возможность выбора. В любой момент они могли вернуться к полноценной светской жизни, выйти замуж.
Архитектура обители, и в первую очередь храма, должна была соответствовать духу общины. Зодчему предстояло возвести такую обитель, чтобы она воодушевляла сестер на подвиги милосердия, устремляла, сподвигала их к служению ближним. И поэтому в поисках архитектурных форм Щусев отказался от статичности в пользу внутренней динамики.
Казенным десятником на стройку взяли молодого специалиста Александра Михайловича Нечаева, к которому впоследствии Щусев прекрасно относился, хотя поначалу не принял его в свой рабочий круг.
– Они с Нестеровым так близко стоят друг к другу, что между ними не втиснешься, как ни пытайся, – однажды пожаловался Нечаев Аркадию Германовичу Вальтеру – основному помощнику Щусева при постройке обители. – Я к Щусеву со всей душой, а он ко мне с неприязнью.
Вальтер посмотрел на Нечаева грустными глазами. Они почти всегда у него были такими. Аркадий Германович часто бывал подвержен меланхолическому настроению, а еще темные круги под глазами добавляли некой трагичности его образу. Но это вовсе не мешало ему быть и хорошим человеком, и грамотным специалистом.
– На самом деле Щусев – великолепная личность, – сказал Вальтер. – Но со своими особенностями, конечно. А куда, голубчик, без них? – Он высоко поднял свои прямые брови и вздохнул.
– А чего он ко мне так относится, будто я сошка какая-то мелкая? Я, между прочим, казенный десятник, а не… не знаю кто. В общем, не тот, как он обо мне думает.