При виде того, во что превратилась древняя церковь, далеко не всякий архитектор взялся бы ее восстанавливать – руина, внешние стены обвалились, внутренние вот-вот обвалятся. Сначала разрушили литовцы, потом их дело довершило время. Зато аисты весьма довольны – штук десять гнезд свили на живописных развалинах.
Но Алексея Викторовича задело за живое – если тут справлюсь, это станет значительной ступенью моего развития. «Будьте смелее, деточки, и тогда вас ждет успех», – заповедал когда-то директор кишиневской гимназии. И Щусев смело взялся за дело. Вспомнив самаркандский опыт, произвел все необходимые обмеры. Покорпел над чертежами. И работа закипела точно так же, как в Почаеве и на Москве.
«Как быстро летит время, – думал Щусев, подходя к Марфе ранним-ранним утром, – еще недавно вокруг рождественских елей хороводы водили, а уже четверть двенадцатого года позади».
На днях предстояло освящение храма, оно было назначено на восьмое апреля.
Весеннее утро выдалось холодным, пасмурным и ветреным. Несмотря на то, что академик был одет по погоде, ему хотелось как можно быстрее попасть в помещение. И все-таки, перешагнув за ограду обители, он замедлил шаг и невольно залюбовался храмом. Волна гордости окатила зодчего с головы до ног: «Я творец этого! Я! Конечно, были помощники, строители, художники, советчики, но именно я дал мысль, в результате которой появился этот храм. И таким, каким я его задумал. Это мое творение. И оно прекрасно!»
Ветер в ледяном порыве набрасывался на зодчего, атакуя все сильнее и чаще. Всего несколько саженей-то от ворот до храма, но ветер сбивал с ног, и эти сажени казались верстами. Сдуваемый ветром, с трудом делая шаг за шагом, Щусев попытался повернуть голову и взглянуть на южную сторону собора, но не смог. «Чего так вход далеко? Обходить все нужно!» – думал он с досадой. Шляпа давно уже слетела, как ее ни придерживал Алексей Викторович, трость же только мешала, он не мог удержать ее в руке, и она больно ударяла по ногам. Щусев откинул ее.
Неожиданно ударило по голове, еще раз и еще. Будто кто-то сверху кидался камешками и целился именно в архитектора, причем в темечко. И в следующий момент так замолотило, и не только по голове, а по плечам, спине, словно вагон, нет, целый состав щебенки высыпало откуда-то сверху.
Но это оказался не камнепад, а градобой. Крупные ледяные шары не щадили ни строителя храма, ни все живое вокруг. Щусев под напором адского града, прилагая неимоверные усилия, с трудом добрался до собора. Он уже был возле дверей, как тяжелый кусок льда ударил в висок. Зодчий успел дернуть тяжелую дверь и, сделав шаг внутрь, упал без сознания.
Щусев очнулся. Он лежал в притворе храма. Сильно стучало в голове, казалось, что град все еще бьет по ней, только изнутри. Из виска текла кровь. Самому встать не получилось. Надо звать на помощь. Но кого? Он пришел самым первым, утро только зачинается.
А почему двери не заперты? – всполошился он. Алексей Викторович точно помнил, что даже не успел достать ключи. Значит, кто-то пришел до него. Скорее всего, Паша Корин или Михаил Васильевич. Они самые ранние всегда. Послышалась речь. Конечно, это наши трудяги-художники. И сегодня не получилось опередить их. И только Щусев хотел окликнуть Нестерова, как из четверика в трапезную вышли два человека. Они о чем-то оживленно беседовали. Но это оказались не художники, а… Нет, Щусев их не знал. Незнакомцы. Причем одеты как-то непонятно – в одеждах, похожих на рясы греческого образца, и можно подумать, что это монахи или священники, если бы не длина их одеяний: они едва доходили до колена. Один был в белом, второй в голубом, если точнее, то в цвете перванш – барвинковом. В последнее время этот цвет считался очень модным.
– Итак, приступим к детальному рассмотрению Покровского собора, – сказал тот, что в барвинковом.
– Уверяю вас, это архитектурный шедевр. – Тот, что в белом, скользил взглядом по всему собору.
«Комиссия, что ли, какая?.. Надо некоторое время не выдавать себя, послушать эту двоицу», – решил Щусев.
– Итак, начнем с плана. – До сего момента у барвинкового за спиной в руках был сверток, который он сейчас развернул, говоря о плане. – Представляет собой латинский крест. Вытянут по оси с запада на восток. Та-ак… Трапезная.
– Это своего рода церковный зал, для проведения встреч, лекций, бесед.
– Интересно, интересно… – Барвинковый с пристрастием, внимательно разглядывал план.
Щусев переводил взгляд с одного на другого. Кто же все-таки они? С одной стороны, незнакомые, но где-то он их вроде видел. Который в ослепительно-белом, что даже сливается с фоном храмовых стен, помладше и вообще очень юн, как Павел Корин, он даже чем-то на него похож, только волосы посветлее. Барвинковый на вид строг, все придирчиво рассматривает, останавливается на каждой детали.
– Внутреннее убранство украшено живописью Нестерова. – Белый провел рукой слева направо, описав дугу в воздухе над головой.
Барвинковый уважительно кивнул:
– Узнаю, узнаю почерк Михаила Васильевича. Сложная была у него задача – с одной стороны, нестеровский стиль сохранить, с другой, иконописные каноны. Несомненно удалось.
Щусев поморщился. Конечно, ему хотелось, чтобы собор был выше всех похвал, все-таки это его творение, но внутренний спор с художником по поводу храмовой живописи по-прежнему продолжался, хотя уже было пора его давно закончить. Покровский собор состоялся, на днях освящение.
«И вообще, странно как-то все, лежу на полу в притворе, слушаю каких-то неизвестных мне типов в нелепых одеяниях. Пошевелиться больно. Да, хорошо я шандарахнулся. Но, главное, жив».
– Не только живопись украшает храм. – Белый указывал на белокаменную резьбу, на росписи колонн, на орнаментальные полосы, на повторяющиеся раппорты.
Незнакомцы ходили по собору и, кажется, были довольны, по крайней мере, так виделось Щусеву.
– А кто трудился над этой сложной белокаменной резьбой? – поинтересовался барвинковый.
– Сергей Коненков и Никифор Тамонькин.
– Очень талантливо. Большое будущее ждет этих мастеров. А на парусах окон райские птицы чьей кисти?
– Андрей Афанасьевич Лаков. Еще его цветы на четырех колоннах, – белый указал на широкие колонны в главной части храма с изображением крупных цветов. – Весьма одаренная личность. И сын его Николай тоже очень способный. Сейчас в Строгановском учится. «Будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд», – прочитал он надпись на южной стене.
– «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам, не так, как мир дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается», – на северной стене прочел барвинковый.
– «Блажени чистии сердцем». – Надпись рядом с куполом на восточном выступе.
– «Блажени нищии духом». – На западном выступе.
Ничто не ускользало от их взгляда: полуколонны, украшенные виноградными лозами с фиолетовыми виноградными гроздьями, шестикрылые серафимы в окружении цветущих ветвей и мандариновых деревьев, деревья – сосна и березка, переплетение веточек которой напоминает о райском Древе Жизни. Благодаря уникальным орнаментам создавалось ощущение, будто весь храм наполнен ароматами свежих цветов, фруктов и ягод. Говорили об удачной гамме орнаментов и настенных росписей – белой с синим. О чувстве смирения, навеваемом этой гаммой.
Отметили интересное решение иконостаса – он низкий с одним рядом икон, поэтому хорошо видны росписи в апсиде, а также Богоматерь с Покровом на конхе.
– А кем оформлен иконостас из серебряной басмы?
– Мишуковым. Федором Яковлевичем. Из династии ювелиров-серебряников. Посмотрите, растительные орнаменты на басме словно подхватывают идею цветущих стен собора.
– Да… Вечное цветение. А эскизы к проекту иконостаса? Тоже Щусев?
Белый вполоборота посмотрел на собеседника, как показалось Щусеву, даже с некоторым вызовом, или, конечно, только показалось.
– Разумеется, он. Он здесь во всем. И снаружи, и внутри.
В трапезную вошла великая княгиня. И она здесь! Надо подниматься. Щусев попытался.
– Я вас поздравляю, – сказал тот, что постарше. – Большое дело сделано под вашим руководством. Благое.
– И молитвенный дух здесь присутствует.
Елизавета почтительно посмотрела на барвинкового, перевела взгляд на белого и склонила голову.
– А теперь давайте выйдем на воздух.
«Там град бешеный», – хотел сказать Щусев, впрочем, сейчас скажет, когда они подойдут, только встать бы, а то неудобно, княгиня с царской фамилией, а он тут расхлобыстился.
Алексей Викторович видел, как они не спеша двигались в сторону притвора. «Я не притворяюсь! Я и вправду встать не могу!» – Щусев был в отчаянии.
– В основе собора бесспорно северное зодчество Древней Руси, но как гармонично вплетены элементы русского модерна! Звонница над главным входом…
Архитектор уже не слушал речи, а усиленно пытался встать. До него доносились обрывки сказанного: «…обретение Бога в душе и мыслях… церковь как корабль спасения…. Как сказал Паисий Святогорец…» Кто такой? И что он сказал? «Церковь как корабль, который движется по единственно верному пути, и чтобы спастись – надо быть внутри него». А он, зодчий Щусев, внутри него? Конечно, внутри. Где же он сейчас-то? В храме, разумеется.
Над ним склонились трое – барвинковый, белый и великая княгиня.
– Что с вами, Алексей Викторович? – Тонкое лицо княгини было испуганным. – Алексей Викторович, что с вами?
– Я… Я…
– У вас кровь!
Началась беготня, суета, его подняли, довели до скамейки в трапезной.
– А где… где… – Он не знал, как назвать тех двоих, что осматривали собор. – Ушли? Без вас? Белый, барвинко…
– Все хорошо, не волнуйтесь! – Елизавета Федоровна сама пребывала в сильном волнении.
– Что случилось с нашим академиком? – Это уже врач осматривал голову академика.
Запахло лекарством. От одного запаха стало легче. «Сама церковь – это уже лекарство», – подумалось Щусеву. Ему что-то дали выпить, почти тотчас перестала так явно гудеть голова.