Третий ребенок Щусевых появился на свет через пару годочков после второго, на сей раз после Пети и Миши – девочка, Лида. Петя был неспокойный, Миша – еще куда ни шло, а с Лидочкой намучились, уж такая бунтарка, каких свет не видывал.
Дети Щусевых – Петр, Лидия и Михаил
1900-е
[Из открытых источников]
– В кого бы это? – задавался вопросом отец. – Я был спокойнее камня. Ты, Маня, насколько мне известно, вообще росла христианским примером кротости и смирения…
В начале обеда вели разговор о недавнем грандиозном праздновании трехсотлетия царствования дома Романовых. Петр, которому скоро должно было исполниться двенадцать, не вмешивался в разговор взрослых, но, когда речь зашла о пожаре в Исаакиевском соборе, умолчать не смог.
– Я, между прочим, лично читал «Петербургский листок», – важно сказал он, отложив столовые приборы. – Дело обстояло так. Рано утром пожарную часть известили, что горит Исаакий. А горели, между прочим, деревянные леса. Их для ремонта установили. А в соборе в это время, между прочим, шла служба.
– «Между прочим» изобилует в вашем рассказе, – укоризненно произнесла мать, вытирая салфеткой подбородок Мишеньки, увешанный лапшинками из супа.
– Так-так, тезка, продолжайте, – попросил Нерадовский.
– В общем, народу собралось много. И стоило кому-то завопить: «Пожар!», как люди бы запаниковали, бросились спасаться и были бы раздавлены испуганной толпой. Поэтому пожарники…
– Пожарные! – поправила Мария Викентьевна сына.
– Я тоже иной раз путаю, – улыбнулся гость. – И что пожарные?
– Закрыли вход в собор и начали тушить пожар. С помощью гидропульт и огнетушителей огонь ликвидировали, ну, конечно, часть лесов успела сгореть. Представляете, пока двенадцать пожарных частей справлялись с пожаром, в соборе продолжалась служба, и никто даже не подозревал, что полыхает храм!
– Надо же! – искренне удивился Петр Иванович. – О пожаре в Исаакиевском соборе слышал недавно, но без подробностей.
– А еще, это я уже читал в «Петербургской газете»…
– Петр, достаточно. Мальчики, для вас обед закончен. – Мария Викентьевна хотела было встать из-за стола и увести сыновей.
– Это очень короткая история и забавная, мама, можно я все же расскажу?
Мария Викентьевна взглянула на мужа, тот кивнул. Петя, увидев одобрение отца, продолжил:
– На Васильевском на пятой линии в большущем доме живет собака по кличке Орешек. Ее так надрессировал швейцар, что она безошибочно разбирает утреннюю почту газет и разносит ее по квартирам. А когда принесет к нужной двери, то начинает лаять. Представляете?
– Вот так да! – воскликнул Нерадовский. – Интересно, как угадывает эта собака газеты – по шрифту и бумаге?
Петр пожал плечами.
– Об этом не написано. А вот в другом номере… – но, покосившись на мать, принявшую суровое выражение лица, означавшее «брысь из-за стола», он нехотя встал.
– Славные у вас мальчики, – похвалил гость сыновей Щусева, когда те, поблагодарив за обед, вышли из комнаты.
– Хорошие, – вздохнула Мария Викентьевна, а про себя подумала: «Только Петруша несколько эгоцентричен. И любит поговорить в ущерб другим собеседникам. А сам других слушать не умеет. Порой злится, если ему не дадут разглагольствовать более десяти минут».
– Мой тезка – весьма интересный отрок, – Нерадовский был искренен.
– Тут как раз такой случай, когда говорят «умник», – проворчал отец интересного отрока.
В ожидании чая с десертом Щусев спросил:
– Так что за вопрос, Петр Иванович?
– Скажите, нет ли у вас каких-либо известий от Юрия Александровича? – осторожно вопросом на вопрос ответил гость.
– Граф Олсуфьев сердечно поздравил меня с разрешением комитета приступить к строительству и пообещал дружескую помощь.
– И все? – переспросил Петр Иванович. – Больше ничего?
– Уверяю вас, никаких более известий не приходило.
Нерадовский колебался, но наконец выложил:
– Дело в том, что Юрий Александрович накануне прислал мне письмо с некоторыми просьбами-указаниями, которые, мне кажется, вам не понравятся. Простите, я зашел поздравить с закладкой краеугольного камня на Куликовом поле, а не вываливать на вас неприятности графского письма определенного содержания.
– Давайте письмо! Оно при вас?
– Уж извините. – И Нерадовский подал письмо, в котором Щусев прочел следующее:
«Дорогой Петр Иванович! Убедительно прошу Вас оказать влияние на Щусева (купола, кривизна и майоликовая приторность у входа). Я жду со дня на день прибытия его помощника Нечаева, который преисполнен старых (прошлых) вкусов и тенденций Щусева. Он только и мечтает, как бы получше скривить окна и неправильно сложить стены! Необходимо, чтобы Щусев, сам отказавшийся от “рационалистического архаизма”, не внушил бы то же и своему помощнику. Пожалуйста, продолжайте оказывать влияние на А. Викт., ибо оно крайне благоприятно».
Прочитав, Щусев, вопреки ожиданиям, не рассердился, а громко и от всей души расхохотался. Потом повторил:
– «Скривить окна и неправильно сложить стены». Остроумно!
– А Нечаев на месте? – спросил Нерадовский после глотка душистого чая.
– Александр Михайлович? Да. Недавно туда прибыл.
– И все в порядке?
– В полном! И вообще я несказанно рад, что проект понравился всем, включая меня самого.
Щусев помолчал, а потом с жаром произнес:
– Знаю, граф никак не может смириться со многим в проекте храма. С теми же башнями. А я убежден, что одинаковость – это ложноклассичность, это архитектурная трусость.
Нерадовский, чтобы не сказать еще чего лишнего, поспешил усиленно пить горячий чай большими глотками, обжигая горло.
– Я долго обдумывал идею церкви, а потом придавал ей нужные архитектурные очертания. И хочу сказать, что свою работу выполнил на совесть, – подытожил зодчий.
– Это бесспорно! В моих планах включить этот проект в экспозицию Русского музея.
Алексей Викторович улыбнулся и поднял перед собой правую руку с оттопыренным вверх большим пальцем.
И все же возведение храма началось не так гладко, как хотелось бы. Юрий Александрович – прекрасный знаток древнерусского искусства, крупный специалист в этой области, все же видел храм по-своему. И отступаться от своего понимания не собирался, руководствуясь личным вкусом, а не решением строительного комитета. Потому-то и началось соперничество в «лучшем чувствовании» древнерусского искусства между архитектором Щусевым и заказчиком графом Олсуфьевым.
Архитектор Александр Михайлович Нечаев, назначенный помощником Щусева при строительстве храма на Куликовом поле и горячо разделявший взгляды и убеждения своего патрона, с энтузиазмом взялся за осуществление проекта.
Кстати, сама идея храма Сергия Радонежского на поле Куликовом принадлежала тоже Нечаеву, только другому – Степану Дмитриевичу, обер-прокурору Святейшего Синода. Предполагаемое место битвы Дмитрия Донского с темником Мамаем находилось на землях его имения. В молодости он опубликовал в карамзинском «Вестнике Европы» целый ряд статей о Куликовской битве, о находках старинного оружия, совершенных на его землях, в том числе и им самим. И он доказал, где именно происходило сражение, а для закрепления своего доказательства организовал установку мемориальной колонны-памятника. В его усадьбе появился первый музей антиквариата, связанного с эпохой славной битвы. Он же и начал сбор средств на будущий храм Сергия Радонежского.
А вот теперь другой Нечаев взялся за дело. Инициативный и бескомпромиссный, он пришелся не по душе графу. Они сразу не поладили, а вскоре и вовсе повздорили. Причем Олсуфьев выставил ссору так, будто Александр Михайлович гневно отреагировал на его совет, психанул и уехал со стройки.
– Я такие выкрутасы не потерплю. Чтобы ноги Нечаева больше здесь не было! – Олсуфьев даже слышать не хотел о помощнике Щусева.
Алексей Викторович нервничал. Он не знал, кем заменить Нечаева. Поэтому вступил с графом в борьбу за своего помощника. При том что ссориться Щусев не любил и всегда старался сглаживать острые углы, но тут не утерпел:
– Вам, Юрий Александрович, по нраву люди кроткие, но для стройки они не пригодны. И мой импульсивный Нечаев больше пользы принесет, чем кто бы то ни было. И вообще, это не ваша забота, с кем я работаю и кто мой помощник.
В иные моменты атмосфера так накалялась, что слова, произносимые с деланным спокойствием, на самом деле готовы были вспыхнуть огнем, как леса Исаакиевского собора, о котором недавно рассказывал Петенька.
В итоге Нечаева Щусев отстоял.
В 1913 году Олсуфьев предложил работу над иконостасом для строящегося мемориального храма во имя преподобного Сергия Радонежского на Куликовом поле художникам Дмитрию Семеновичу Стеллецкому и Владимиру Алексеевичу Комаровскому. Последний тоже имел титул графа, приходился родным братом поэту Василию Комаровскому и дальним родственником Веневитинову и Пушкину.
А соперничество между Олсуфьевым и Щусевым так и продолжалось. Обозначилось оно и в приемке художественных работ. Нотками обиды были преисполнены письма архитектора Нерадовскому: «Общий прием сдачи заказов без моего совета со стороны Юрия Александровича мне ужасно не по душе, но Юр. Ал. очевидно слабохарактерный человек, и хотя я Стеллецкого вполне одобряю сравнительно с прочими нашими художниками по древнерусскому искусству, но все-таки надо мне первому показывать исполненн. вещи, а не Ю. А., который вовсе не хозяин дела, т. к. строит не на свои деньги. Но он взял такой тон…»
А Стеллецкий подливал масла в огонь несогласия между заказчиком и архитектором. Он явно недолюбливал Щусева, считал себя более крупным специалистом русского стиля. Творческие замыслы академика подвергал сомнению и провоцировал конфликты. Стеллецкого раздражало и поведение архитектора. Щусев в силу понимания своего статуса вел себя важно, как высокий сановник.
Олсуфьев впоследствии внес в свои записи: «Дмитрий Семенович Стеллецкий и В. Комаровский писали иконостас и немало противились той нарочитой архаичности, которой так увлекался Щусев; следствием такого воздействия на добрейшего Алексея Викторовича было то, что церковь значительно была упрощена и освобождена от надуманной архаики ее первоначального проекта».