шел назад на полметра. Он какое-то время задумчиво смотрел на здание.
– Стилизована неплохо. Необарокко, – сказал Алексей Викторович.
Мария Викентьевна скептически посмотрела на часовню. Ее муж был приверженцем другого церковного зодчества.
Щусев снова взял жену под руку.
– Понимаешь, Маня, я не такой уж специалист в русской гражданской архитектуре, как хотелось бы, только делаю первые шаги. А вообще мой удел, – он кивнул на часовню и улыбнулся. – Здесь я академик!
– Не боги горшки обжигают. – Мария Викентьевна первая сделала шаг от часовни в сторону Тучкова моста.
– Потому что у них дела поважнее есть, – буркнул Щусев.
Они прошлись по аллейке, обрамленной растительностью, пышными кустами слева и невысокими молодыми деревцами с тонкими голыми стволами справа. Проехал трамвай. Совсем недавно здесь еще ходила конка. Добрели до Тучкова моста. Прохожие обращали внимание на эту, несомненно, красивую пару. Алексей Викторович – крепкий, прекрасно сложенный, импозантный. С юности он выработал манеру привлекать внимание своим внешним видом, потому и одевался с иголочки. Мария Викентьевна – яркая статная брюнетка, с миловидным круглым личиком, открытым лбом и большими глазами, весело смотрящими на мир. У пары была особая энергетика, харизма, как сказали бы в следующем веке. Чувствовалось, что они единое целое.
«А в самом деле, почему бы и не поучаствовать? – размышлял Щусев, глядя на легкую рябь Малой Невы – северной рукавицы Невы. – Ведь дал себе зарок участвовать во всех конкурсах».
– Соглашайся, Алешенька, соглашайся, – Мария словно прочитала его мысли.
«Соглашайся, соглашайся», – монотонно кивали набегающие на берег легкие волны.
На обратном пути зашли в расположенную в их доме и занимавшую весь первый этаж кондитерскую. Фасадная вывеска «Кондитерская и пекарня», разделяя первый и второй этажи, заворачивала за угол дома. Щусевы частенько туда наведывались, да и как пройти мимо божественного аромата? Глава семейства был без ума от сладкого больше своих детей, которым положено в силу возраста любить сладости.
– Кондитерские – не лавки и магазины, а храмы лакомств, – сказал Алексей известную фразу, открывая тяжелую дверь и пропуская жену вперед.
– И мотовства. – Мария не любила сладкое, поэтому не испытывала никакого удовольствия от похода в рай конфет, зефира и прочих лакомств, портящих зубы и фигуру.
Перед ними покупатель – разодетый по последней моде франт, расплачиваясь за покупку, пропел своей барышне:
С чем сравню я ваши губки,
Положительно с ничем,
Не могу сравнить их даже
С ландрином и монпасьем.
– Конечно, мои губки слаще, – закокетничала дамочка.
– Увы, нет, – печально произнес франт, перекинув кулек с конфетами из одной руки в другую.
Дамочка отчего-то захохотала.
– Каков мерзавец, – сказал Щусев, на что Мария Викентьевна округлила глаза и поднесла указательный палец к губам.
Парочка, не обратив никакого внимания на нелицеприятное высказывание стоящего за ними, выпорхнула из кондитерской.
– Да, мерзавец, – повторил Щусев.
– Чего изволите? – в ответ на реплику спросил приказчик.
– Всего да побольше, загибайте пальцы! Коломенская пастила малиновая, абрикосовские монпансье из фруктовых соков, каштаны в сахаре, мармелад «Лилипут», конфеты «Утиные носы», «Гусиные лапки».
– «Раковые шейки»?
– «Раковые шейки» обязательно! Так… Кусочки арбуза в шоколаде.
– Алексей Викторович! – не выдержала Мария Викентьевна. – Поумерьте свой пыл, голубчик!
Щусев обиженно поджал губы.
– Ну в самом деле… Вам дай волю, вы все здесь скупите.
– Может, еще нугу? – робко спросил Алексей Викторович, но жена сделала такое страшное выражение лица, что муж закашлялся, а прокашлявшись, рассмеялся.
Вожделенные сладости, упакованные в жестяные и стеклянные баночки, фасованные в бархатные мешочки и деревянные коробочки, отправились вместе со Щусевыми, чтобы быть съеденными всеми домочадцами, исключая мать семейства.
– Кто любит сладкое, тому, говорят, любви не хватает! – ворчала по дороге Мария Викентьевна. – А тебе ее, видимо, не хватает, если фунтами лопаешь эти конфекты.
– Придумаешь тоже, – отмахнулся Алексей Викторович, – всего мне хватает. Я ведь не только о себе думаю, о детях тоже.
– Угу, – ухмыльнулась жена, – добрая половина будет тобой съедена. Только умоляю, не за раз.
– За два, обещаю, за два раза!
В ответ Мария Викентьевна беззлобно толкнула мужа локтем.
Незадолго до этого архитектор Щусев принял участие в конкурсе Совета Государственного банка на лучший проект здания для Нижегородского отделения. Шехтель и здесь был в числе щусевских конкурентов. Ни Щусев, ни Шехтель не победили. Но во время работы над проектом Алексею Викторовичу пришла идея разбивки здания на части, каждая из которых выступала самостоятельной единицей. Данный композиционный прием позволял иметь всякой части свои размеры, свое художественное наполнение, оставаясь при этом под покровом единой архитектурной мысли.
Сидя в кабинете за работой или гуляя по городу, Щусев размышлял о возможности создания гражданских общественных сооружений на основе архитектурных форм древней Руси.
– Но вот в чем дело, приятель, – обращался Щусев к себе, – твоя любимая новгородско-псковская архитектура, разумеется, поэтична, но аскетична. О, рифма. Поэтична-аскетична. Что вполне отвечает требованию религиозного сооружения. Но! – Щусев поднимал указательный палец, это был один из любимых его жестов. – Но! Эти объекты, как правило, невелики по размерам и отстоят от всего. Умели предки выбирать места для культовых сооружений.
Вспомнилась новгородская церковь Рождества Богородицы в Перынском скиту. Захотелось туда. Услышать свист ветра, в хвоинках сосен уловить тягучесть движения веков.
Перед глазами плавно проплывали друг за другом новгородские церкви: Спаса на Нередице, Власия на Редятине, Двенадцати Апостолов на Пропасте́х; псковские: Николы со Усохи, Василия на Горке, Петра и Павла с Буя… Древние, как правило, побеленные, одноглавые, с характерными звонницами, иногда отдельно стоящими, иногда построенными на скате храма, и крыльцами. Их архитектура в сутолоке лишилась бы значительной доли своего обаяния.
– Как быть? – вопрошал Щусев себя не раз.
И снова долгие раздумья.
– А если праздничная архитектура? Семнадцатый век? Ростов, Москва, Ярославль? Ну конечно! Архитектура семнадцатого века просто обязана быть источником художественных форм и образов современных гражданских зданий общественного значения! Но и древнюю архитектуру нельзя совсем отвергать. Их надо подружить в одной композиции.
Поскольку взаимопонимания с Нижним не сложилось, Щусев, наконец, решился воплотить свои идеи и замыслы в проекте Казанского вокзала. Да и отчетливо вспомнилось, как он, когда впервые в жизни приехал в Москву, дал обещание построить собственный вокзал на Каланчевской площади, утереть нос нелюбимому Тону.
Жизнь Щусевых струилась размеренно, словно равнинная река с тихим и спокойным течением, но время от времени в эту мерную жизнь вклинивались шумные вечера с друзьями – архитекторами, художниками, артистами или родственниками.
Русское застолье не терпит суетливости. Поэтому вечера были долгими и запоминающимися. И хоть хозяин дома по складу характера отличался бережливостью и экономностью, но если кутить, так кутить, поэтому стол изнемогал под яствами. Куриное филе по-киевски, пуле-соте Демидофф, пулярка по-невски, телятина по-орловски, каштановое мороженое а-ля Нессельроде, клубника а-ля Романофф… Каждый раз Щусевы удивляли разносолами. И, конечно, подавались бессарабские пироги – плацинды, со сладкой и соленой начинками. Мария Викентьевна готовила их сама, кухарку не подпускала. Дух кишиневского детства хозяев был в этих пирогах.
Алексей Викторович брал гитару, свою неизменную спутницу, и тут начиналось волшебство. Песни наполняли душу то весенней свежестью, то зимней стужей, осенней грустью, летним зноем. На призывы чаровницы откликались самые благородные и возвышенные чувства слушателей. Они плакали, смеялись, горевали, гитара уносила их в священном трепете из бренного мира в мир мистерий. Служитель музы Эвтерпы пленял, гипнотизировал, подчинял воле музыки.
– За нашего кифареда! – Очнувшись от сладкой неги гитарных звуков, Петр Викторович, старший брат Щусева, поднял бокал шампанского.
– Вот во всем он так, недосягаем… – присоединился к нему художник Константин Федорович Богаевский, тоже владевший дивным инструментом. Лет пятнадцать назад Аркадий Рылов даже написал портрет Богаевского с гитарой.
Рерих, Щусев, Богаевский, Рылов были знакомы давно, учились в мастерской Архипа Куинджи.
Щусев тем временем отложил гитару и, отпив игристого, принялся рассматривать подаренную ему Богаевским книгу стихов Максимилиана Волошина «Годы странствий», где художник выступил автором иллюстраций.
– Это рисунки тушью, еще 1905–1907 годов, – пояснил Константин Федорович, заметив, что Щусев внимательно останавливается на каждой иллюстрации, пропуская стихи Волошина.
– Костя, видя твою лаконичную выразительность линии и обостренное восприятие пластики предмета, я бы посоветовал тебе переключиться на офорт, и вообще на графику.
– Надо же, – радостно воскликнул Богаевский, – Макс мне советовал то же самое, чуть ли не слово в слово!
– Я, кстати, читал его статью о тебе в шестом номере «Аполлона».
– Правда?
– А как же! Весь мир только и говорит об этом. А тех, кто не читал, – понизил голос Щусев, – обещали подвесить вниз головой.
Константин Федорович еще больше повеселел.
«Сдал он как-то, хотя и мой ровесник. – Алексей Викторович печально посмотрел на давнишнего приятеля, на набрякшие мешки у него под глазами, на залысины, оголяющие и без того большой лоб. – А сутью не поменялся, такой же наивный, как малолетний Мишенька».
В октябре 1911 года академики архитектуры Алексей Щусев и Франц Шехтель, а также художник Евгений Фелейзен – три конкурента – представили правлению свои проекты Казанского вокзала.