– Сооружение, – передразнила Щусева мужа. Она еще дальше отодвинула чашку с блюдцем и встала из-за стола. – Что ты такое говоришь? Сооружение…
– Все правильно папа сказал, – вступился Петр за отца. Отец недоуменно посмотрел на него. Такое, чтобы Петр Первый вставал на его сторону, случалось не часто.
– Вокзал… Вокзал – это особое место, – вдруг разволновалась Мария Викентьевна – это начало пути. Это место встреч и расставаний. Здесь пересекаются людские судьбы.
– Так они везде пересекаются. – Алексей Викторович отпил из блюдца.
– Не швыркайте, пожалуйста, господин академик!
– Какая муха тебя укусила?
– Сооружение!.. Нет, вы подумайте только.
– Хорошо, место, где пересекаются судьбы.
– Не ерничай!
– Ну вот, опять не так. Петя, может, ты мне объяснишь, чего надо твоей маме?
Петр скрестил руки на груди, выдержал паузу и с важным видом произнес:
– Моя мама хочет сказать, что вокзал – это не просто здание, то есть не только камень, а живая субстанция. И в отличие от акциденции…
– Кого? – переспросил отец.
– Акциденции. Аристотеля читали?
– Я-то читал, но, признаюсь, удивлен, что и ты читал, – Щусев с уважением посмотрел на десятилетнего сына. – Надо же, Аристотель и тут затесался. На вокзале.
Неожиданно Мария Викентьевна стала декламировать стихи:
Я миновал закат багряный,
Ряды строений миновал,
Вступил в обманы и туманы, —
Огнями мне сверкнул вокзал…
Я сдавлен давкой человечьей,
Едва не оттеснен назад…
И вот – ее глаза и плечи,
И черных перьев водопад…
Проходит в час определенный,
За нею – карлик, шлейф влача…
И я смотрю вослед, влюбленный,
Как пленный раб – на палача…
Она читала с небывалым выражением, глаза ее горели, руки то и дело взлетали.
Она проходит – и не взглянет,
Пренебрежением казня…
И только карлик не устанет
Глядеть с усмешкой на меня.
– Бог ты мой! – Щусев даже зааплодировал, следом за ним и сын.
– Не Бог, а Блок.
– Блок, само собой, а вот по тебе актриса плачет. Так темпераментно. Браво, Маня! Может, еще что-то прочтешь?
– Не увиливай от разговора.
Щусев пожал плечами и откинулся на спинку стула.
– Ну-с, продолжим. Так вы полагаете, Мария Викентьевна, что…
Разговор был долгим и обстоятельным. Петру наскучило слушать родительские речи, и он отправился рисовать. Рисование было его страстью, и мальчик часами пропадал за этим занятием.
Поздно вечером, когда уже все спали, Щусев склонился над эскизами Казанского вокзала.
– Ну что, голубчик, как сказала моя мистически настроенная жена, у тебя, оказывается, есть душа. Немедленно отвечай, есть или нет? Не хочешь? Ну и не надо. Молчи, молчи… Моя Маня хоть и безнадежно испорчена романтизмом, чувствительностью и всякими прочими женскими эмоциями, но все же хорошая и любимая. А молчишь ты, татарин, потому как ты мой проект, плод моих мыслей. Хотя какой ты татарин? – пробормотал Щусев, склонившись над листами. – Ты ансамбль русского каменного узора.
– Москва своим величием обязана ханам.
Щусев от неожиданности икнул. В комнате никого не было, но он явно слышал голос. Женский. Властный, резковатый. «Это не Маня», – промелькнуло у Щусева. Действительно, Мария Викентьевна говорила с выразительным придыханием, мягко и любезно. Но главное, акцент! Тюркский акцент! Академик, переступая на цыпочках, подошел к двери и резко распахнул ее. Тоже никого. Все домочадцы видят по десятому сну.
«Пора и мне идти спать, – решил Алексей Викторович, – а то уже голоса мерещатся». Он вернулся к столу с рабочими материалами.
– Поскреби каждого русского – найдешь в нем татарина.
– Кто здесь? – хрипло выкрикнул Щусев.
Он подбежал к одному окну, отдернул портьеру, потом к другому.
– Я вот покажу, как меня разыгрывать! Кто ты? Выходи немедленно!
Алексей Викторович рыскал по комнате, осмотрел углы, заглянул под стол, в стол, даже в горшок с пальмой, в стакан из-под чая, ткнув ложкой себе в щеку, что еще больше разозлило академика.
– Давай поговорим! – нервно сказал Щусев.
На сей раз никто не отвечал.
– Эй, щезник! – позвал архитектор. – Наглая незнамо кто, отзовись!
Но больше никто не вторгался в его слух. Архитектор беспомощно брякнулся на диван. Это сумасшествие. Или все же чья-то дурацкая выходка? Хотелось бы второе. Немедленно спать. И Щусев даже не пошел, а побежал в спальню.
После победы на конкурсе пришлось еще немало потрудиться над дальнейшей разработкой плана вокзала, то и дело скицируя и мысленно, и простым карандашом, смешивая детали разных эпох. И если в первых вариантах проекта 1911–1912 годов значительную роль играли мотивы новгородско-псковского и раннемосковского зодчества, то в дальнейшем Щусев изменил стилистическое решение вокзала, в нем стали преобладать мотивы «нарышкинского» барокко.
Вдохновение не покидало мастера. «Вдохновение – это такая гостья, которая не любит посещать ленивых», – написал как-то Чайковский своей покровительнице, матери Николая фон Мекка Надежде Филаретовне. Что верно, то верно, Муза к ленивым не приходит. Вдохновение рождается только от труда. Поэтому и работа спорилась, прорабатывались варианты, учитывались тонкости. Одним словом, проект совершенствовался.
Женский голос больше не мерещился. Вместо него слышался другой, мужской. Но какой-то особенный, причудливый. И наружное, и среднее, и внутреннее ухо академика – все три отдела уникального божественного инструмента восприятия звуков – были готовы поклясться, что впускали невидимый голос за пределы личного, принадлежащего только одному Щусеву внутреннего пространства.
Дорабатывая проект вокзала, Алексей Викторович следовал замыслу конкурса «Ворота на Восток», проявляя образы начального пункта и конечного – Москвы и Казани, сплетая черты и формы московского и казанского зодчества.
Доминантой архитектурного ансамбля стала многоярусная башня. В ее формах Щусев воспроизвел башню Казанского кремля Сююмбике. Стройная, стремящаяся вверх, она с незапамятных времен являлась архитектурным символом города. В то же время щусевская башня имела сходство с силуэтом Боровицкой башни Московского кремля.
На фасаде одного из павильонов Щусев поместил московский герб с изображением Святого Георгия Победоносца, на другом – казанский с мифологическим существом Зилантом. По татарской легенде, змеиный царь обитал на месте Казани, а сейчас находился в озере Кабан и стерег ханские сокровища Сююмбике.
А вообще на мысль использовать гербы в экстерьерном оформлении вокзала Алексея Викторовича натолкнул рисунок старшего сына Петра с драконом, висевший на стене в кабинете. Несколько лет назад «Новое общество художников» устроило выставку детских художественных работ. Одна из работ Щусева-младшего заслужила одобрение устроителей и была показана на выставке, где снискала успех. Алексея Викторовича радовало, как выполнена фантазия сына, но настораживало то, что на рисунке. А изобразил Петр змея, сжимавшего своими кольцами избушку с перепуганными обитателями. «Очень зловеще, – думал Щусев, – но мастерски!»
В апреле 1913 года в прессе были опубликованы проектные предложения Щусева по Казанскому вокзалу. Противники архитектора злословили, что за него замолвила словечко сама великая княгиня Елизавета Федоровна. Совсем недавно Алексей Викторович выстроил для ее Марфо-Мариинской обители двухстолпный Покровский собор с двумя звонницами, и якобы основательница обители, будучи близкой родственницей царя, проталкивала своего любимца. К тому же ее личным секретарем являлся Владимир фон Мекк, племянник Николая фон Мекка, возглавлявшего Общество Московско-Казанской железной дороги. Владимир Владимирович фон Мекк, театральный художник и живописец, обладал тонким художественным вкусом и обширными знаниями по искусству. Поговаривали, что он имел колоссальное влияние на своего дядю, железнодорожного магната.
Эти слухи доходили и до Щусева. Он лишь посмеивался над сплетнями.
Доработанный проект Казанского вокзала летом 1913 года был передан на утверждение техническому совещанию Министерства путей сообщения. Специалисты одобрили работу академика.
В том году свое сорокалетие Щусев отмечать не стал, все же поддался суеверию. В ближайшее время еще предстояло согласование с инженерным советом министерства. Состав совета был настолько представительным, что его решения являлись обязательными для руководства.
Промозглым ноябрьским днем по адресу Набережная реки Фонтанки, 117, в Министерстве путей сообщения Российской империи состоялось утверждение генерального плана Казанского вокзала.
Жаль было расставаться с Петербургом. Алексей Викторович полюбил его всем своим существом – глазами, сердцем, душой. Это Гоголь говорил, что при одной мысли о Петербурге ему становится дурно, что чувствует, как проходит мороз по коже и она покрывается сыростью. И Достоевский не жаловал город на Неве, считая его мрачным и угнетающим, и даже зловещим, атмосфера непарадной столицы окутывала многие его произведения. А Пушкин любил и возвеличивал Петербург: «Люблю тебя, Петра творенье…» А Щусев любил и Пушкина, и Петербург.
– Вот парапет набережной, на который, возможно, опирался Александр Сергеевич, – говорил Щусев жене во время прогулки, и понимание этого вызывало восторг.
А всем критикующим город из-за серости, сырости, промозглости, унылости Щусев отвечал так:
– Мы видим мир не таким, каков он есть, а таким, каковы мы сами. Разгоните тучи в своем сознании, и тогда взгляд на город будет не через призму собственных проблем. Ведь Петербург – это лазоревое небо, отраженное в волнах рек и каналов, и ослепительное солнце, играющее на шпилях и куполах. Вдохните аромат белых ночей, увидьте россыпи фонтанов, парков, великолепную архитектуру дворцов, площадей, развод мостов – чудо инженерной мысли…