– Мне искренне жаль, что не удалось убедить правительство и лично вас относительно Сухаревой башни, – произнес Щусев и прикусил губу, потому что понимал, его понесет. Потому как считал снос башни и многого другого – вне всякой логики.
Однако высшее руководство думало иначе. «Архитектора, возражающие против сноса, – слепы и бесперспективны» – так телеграфировали Сталин и Ворошилов из Сочи Кагановичу осенью 1933-го.
«Да и бессмысленно вести речь об этой невесте колокольни Ивана Великого, только зверя дразнить, – рассуждал Щусев, – уже закончили разбор призмы – верхней части – и приступили к сносу основного здания».
– «Черную книгу» еще не нашли? – все-таки не удержался он от вопроса.
Сталин услышал иронию в голосе Щусева. Они встретились глазами, и веселые искорки в очах зодчего были погашены злым взглядом Иосифа Виссарионовича. После смерти жены вождь стал меньше расположен к шуткам.
Когда-то в башне размещалась знаменитая Навигацкая школа, которую возглавлял Яков Брюс – военный деятель, астроном, химик, инженер и дипломат. Граф жил замкнуто, еще при жизни его личность была окутана тайной. Поговаривали, что он колдун-чернокнижник. Существовала легенда о спрятанной в основании постройки «черной книге», состоящей из семи деревянных табличек с непонятными письменами. Считалось, что тот, кто найдет эту книгу, приобретет неограниченную власть над миром. Опасаясь, что книга попадет в недобрые руки после его смерти, Брюс будто бы замуровал ее где-то в башне.
Письмо А. В. Щусева и других И. В. Сталину с просьбой воспрепятствовать разрушению Сухаревой башни
17 апреля 1934
[РГАСПИ]
Щусевская Москва. Здание Военно-политической академии. Ныне в нем располагается Военный университет Министерства обороны Российской Федерации
[Фото автора]
– Уверен, что Сухарева башня – единственный раскол между нами, который ушел в прошлое, – наконец сказал Сталин, минуя ответ на вопрос. – Теперь продолжим наш разговор.
Щусев напрягся в ожидании, о чем будет разговор, но Сталин вдруг заговорил про совсем неожиданное:
– Представляете, сегодня вечером мой Васька и его дружок Томик нашли бутылку шампанского и выпили ее, – неожиданно поведал он. – Мне незадолго до вашего прихода это доложили.
Мемориальная доска на здании Военно-политической академии
[Фото автора]
– О как! – опешил Щусев. Не от самого факта, а от того, что с ним Сталин поделился этим фактом. – А по скольку им сейчас?
– По тринадцать дуракам. Как бы вы поступили на моем месте? Дайте совет.
– Бить бы не стал, ругать тоже. А то бы и назавтра напились.
– Вот как? – Сталин остановился. – А что делать?
– Спросите, голова не кружилась? Наверняка скажут «нет».
– Почему?
– А потому, что если скажут «да», значит, признаются, что были пьяны. А ведь они считают себя взрослыми, значит, ответят «нет». Мол, мы уже не дети и пьяными не будем с одной бутылки шампанского.
– И?
– А вы: «То есть голова не кружилась? Странно. Обычно кружится. Значит, голова еще не доросла до алкоголя. Еще рано, надо немного подождать».
– Запутанная схема. – Сталин не оценил шутку. Пригладил левый ус, а затем с прищуром сердито глянул на собеседника.
Майский вечер теплом не баловал. Щусев, отправляясь на встречу с вождем, никак не предполагал, что эта встреча плавно переместится на улицу, поэтому одевался не для прогулки. Окончательно замерзнув, он время от времени начал пошмыгивать носом, но старался это делать незаметно. Алексей Викторович, выросший в южной местности, к холоду относился с опаской, зная свою особенность – замерзнув, он хуже мыслил. Мысли от холода жались друг к другу, но все равно не могли согреться, отчего в голове появлялся ледяной комок. Сталина же, напротив, прохлада вечера бодрила, несмотря на то что и он был уроженцем теплых краев.
– Каланча какая! – Иосиф Виссарионович задержал взгляд на колокольне Ивана Великого.
У Щусева екнуло сердце. Неужели и ее под снос, как другую доминанту – Сухареву башню? А вдруг сейчас Сталину может прийти решение о сносе, если еще не пришло?..
– Очень удачной оказалась выставка советской архитектуры, – спешно заговорил архитектор, чтобы переключить внимание вождя. – И полезной, – добавил он.
В первомайские дни 1934 года на главной магистрали Москвы – улице Горького – развернулась выставка советской архитектуры. Ночью второго мая там было ужу не проскользнуть, да и в последующее время всякий, кто проходил по улице, непременно становился посетителем необычных экспозиций, устроенных в витринах магазинов. Множество проектов различных архитектурных направлений представили на суд советских граждан архитекторы. В книгах отзывов тщательно фиксировались пожелания о том, какой должна стать архитектура «первого в мире государства рабочих и крестьян».
– Ленин сказал, что важнейшим из искусств для нас является кино. Я думаю, что вы бы поспорили с ним и сказали, что зодчество. И были бы отчасти правы.
– Архитектура – мать искусств, – заметил Щусев.
– И политический инструмент. За последние два года обострилась борьба между приверженцами традиционной архитектуры и новаторами.
Щусев вздохнул:
– Да, медленно идет «смена караула».
– Эстетического идеала, – поправил его Сталин. – Но нашему советскому руководству будут в помощь архитектурные старейшины. Такие, как вы, товарищ Повелитель камней! – и он указал пальцем на Щусева.
Дальше шел разговор о строящейся рядом с Кремлем гостинице. Сталин подробно интересовался ходом строительства и долго еще не отпускал замерзшего Алексея Викторовича, задавая многочисленные вопросы.
А через год вновь со Сталиным шел разговор, но теперь уже о Генеральном плане реконструкции Москвы, разработанном архитекторами Семеновым и Чернышевым, а ведь когда-то и проектная мастерская под руководством Алексея Щусева и Ивана Жолтовского занималась разработками плана «Новая Москва». Речь велась также о Москворецкой излучине. Планировалось, что ее будут пересекать пять новых мостов. Проект одного из них – Большого Москворецкого – был поручен Щусеву.
– Живой, говоришь, звался? – задумчиво сказал Алексей Викторович. Он с братом инженером рассматривал карты, связанные со старейшей переправой города.
Когда-то мост через Москву-реку был наплавной, бревна «роптали» под повозками, двигаясь из стороны в сторону, поэтому и прозвали мост «живым». В 1789 году был построен деревянный свайный мост.
– Помнишь картину Адама Кляйна «Пожар в Москве 1812 года»? – спросил Павел Викторович. – Там как раз он присутствует.
– Смутно, – ответил Щусев-старший. – Зато у Коровина хорошо помню, с красным трамвайчиком, – улыбнулся он и тут же задумался. – И кварталом на Васильевской площади.
– Которого скоро не будет, – вздохнул Павел.
– Ты, никак, жалеешь? – Алексей Викторович удивленно вскинул бровь. – Я вот совсем не понимаю, чего жалеть эти нагромождения у Кремля? Тут простор должен быть и вид на Василия. – Он помолчал. – А сам мост сдвинем ближе к Кремлю. Он будет соединять Красную площадь с Замоскворечьем.
«Да ничего я не жалею», – хотел было сказать Щусев-младший, но только махнул рукой.
Разговор продолжился на тему особого градостроительного положения моста среди архитектурно-художественных сооружений.
– Надо понимать, что мост будет расположен на перекрестье центрального исторически-идеологического ядра столицы государства. – Алексей Викторович встал из-за стола. Он выглядел уставшим. – Пойдем-ка, братец Павел, хлебнем чего-нибудь горяченького, да вприкуску со сладеньким. Пока Мани дома нет. Только конфеты еще найти надо. Поэтому поторопимся, брат!
Начавшийся у мужа диабет заставил Марию Викентьевну идти на крайние меры – припрятывать сладости в доме, к коим Алексей Викторович был крайне неравнодушен.
Щусевская Москва. Москворецкий мост
[Фото автора]
– Ты, Маня, жена сладоголика, – смеялся Щусев. – У алкоголиков жены бутылки прячут, а ты конфеты.
– Уже до диабета дошагал, подумать только! Тебе смотреть на них даже опасно, не то что уплетать, – ворчала жена пусть и царского, но академика.
За столом Павел Викторович вновь попросил во всех подробностях рассказать о встрече со Сталиным.
– Он так и сказал, что будут копья ломаться об него?
– Да, – подтвердил старший брат, – так и сказал. «Знаю, копья будут ломаться об меня. Кто-то скажет, что я гений, и будет жить на моем наследии, а кто-то – что я величайший злодей в истории человечества». Я тогда еще подумал, что «гений и злодейство несовместны».
– Надо же! – Павел отхлебнул чай из кружки, но тут же сморщился и громко ртом вдохнул порцию воздуха.
– Горячий же! Куда торопишься?
– А про Жолтовского чего он вдруг спросил?
– Не про Жолтовского. А про мое отношение к нему.
– И? Что ты сказал?
– Хвалил до небес. Сказал, что если бы нужно было копать колодец, то я бы копал по наитию и, возможно, воды бы там и не оказалось, а Жолтовский копал бы только в том месте, где точно есть вода.
Павел Викторович пристально посмотрел на брата.
– Я понимаю, что ты хочешь сказать своим пронзительным взором, – Щусев отправил в рот мармелад. – Да, представь себе, хотя ты это знаешь, я его считаю одним из сильных, крупных, умных архитекторов. Поэтому я не лукавил, когда хвалил Жолтовского Сталину. Но, – Алексей Викторович развел руками, – ничего не могу с собой поделать, себя я считаю сильнейшим, крупнейшим, умнейшим. Жолтовский – достойный соперник. Не друг, не единомышленник, а именно соперник. Только в таком качестве я его рассматриваю.
– Он, безусловно, достойный соперник, – согласился младший брат.
– А если кто задается вопросом, почему «проектной мастерской Моссовета номер один руководит Жолтовский, а мастерской номер два – Щусев», то… – Алексей Викторович задумался, – то на этот дурацкий вопрос можно и не отвечать, – сказал он и рассмеялся.