Впрочем, этот возмутительный факт характерен для Щусева и является обычным методом его работы. Зимой этого года, по прямому указанию Щусева, была счищена подпись его соавтора – архитектора С. Сардарьяна на проекте Москворецкого моста.
В 1933 году было начато строительство театра имени Мейерхольда по проекту народного артиста Вс. Мейерхольда и архитекторов М. Бархина и Вахтангова, к которым позже в качестве соавтора также был привлечен Щусев. Через некоторое время, как и всегда в таких случаях, Щусев оказался единственным “автором” проекта этого здания.
Мы, беспартийные советские архитекторы, не можем без чувства глубокого возмущения говорить о Щусеве, известном среди архитекторов своими антисоветскими, контрреволюционными настроениями. Характерно, что ближайшими к нему людьми были темные личности, вроде Лузана, Александрова и Шухаева, ныне арестованных органами НКВД.
Перед советской архитектурой стоят задачи громаднейшей важности. Прошедший недавно Всесоюзный съезд архитекторов показал, как высоко ценит нашу работу советская страна. Съезд показал, по выражению “Правды”, что “Архитектура в Советском Союзе – не частное дело архитекторов и предпринимателей; в ней кровно заинтересованы трудящиеся массы города и колхозной деревни”.
В свете этих больших проблем, которые стоят перед всей советской архитектурой, призванной встать на уровень требований эпохи, особенно неприглядно выглядят факты из деятельности Щусева. Человек морально нечистоплотный, живущий чуждыми социализму интересами, не может участвовать в созидании величайших памятников истории, которые должны показать будущим поколениям все величие нашей эпохи, величие борьбы за укрепление диктатуры пролетариата, борьбы за укрепление социализма.
То, о чем мы здесь рассказали, – не частный случай из нашей жизни. Ибо подобные болезненные явления создают нездоровую атмосферу в среде архитекторов, уводят нас от наших творческих вопросов, отбрасывая к самым гнусным порядкам, возможным только в условиях капиталистической действительности.
Мы не сомневаемся в том, что советская общественность по достоинству оценит деятельность Щусева».
Алексея Викторовича не было в Москве, когда вышла «Правда» со статьей о нем. Но вот он приехал домой, и с порога все домочадцы с прислугой во главе бросились к нему выразить поддержку. Всем хотелось обнять его, сказать что-то ласковое, хорошее, приободрить. Даже Петр Первый проявлял доброе сочувствие:
– Они не стоят ногтя на мизинце твоей ноги, Брунеллески! – воскликнул он.
– Что за цирк! – Щусев, увернувшись от всех объятий, прошел в кабинет, велел его не беспокоить и закрыл за собой дверь на ключ.
Там он просидел довольно долго. И, как казалось всем, без признаков жизни. Наконец не выдержала Мария Викентьевна. Послала младшего сына посмотреть на родителя. Когда Михаил постучал к отцу, а затем дернул ручку, дверь оказалась не заперта. Щусев кивнул сыну, давая понять, что тот может зайти. В руке у него металась та самая «Правда», но теперь скрученная в трубочку и пытающаяся убить подлую назойливую муху. Летучее насекомое проявляло недюжинную ловкость, садясь академику чуть ли не на нос и всякий раз ускользая в миллиметре от орудия убийства.
– Подлецы! – Михаил нервно заходил по комнате. – Отец, пиши опровержение!
Алексей Викторович смотрел, не мигая, в одну точку. Он снова крался к мухе.
– Они дважды подлецы! Первый раз, потому что написали всю эту грязь, а второй – ну ладно бы разбирались на архитектурном фронте, так они же еще антисоветчиком тебя выставили!
Тут «Правда» наконец привела приговор в исполнение, и палач облегченно вздохнул:
– Пойду собираться.
– Отец, да ты чего! Погоди! Всего лишь какая-то – тьфу! – вшивая заметка в газете… Кто они такие вообще? Молокососы! А ты – фигура. Крупный архитектор, академик, Мавзолей Ленина строил! Не сдавайся, отец!
Щусев отстраненно выслушал пламенную речь сына.
– Мишенька, дорогой, спасибо тебе за поддержку. Я и не думал сдаваться.
– Вот-вот, а говоришь, пойду собираться…
– Ах, ты вот о чем подумал! – Алексей Викторович горько усмехнулся. – Я просто пройтись решил. Виски давит. Не пойду же я в домашней пижаме. Зачем только ее надевал?
– Я с тобой! – И Михаил поспешил переодеваться в уличное.
Они вышли из дома в Гагаринском переулке и неторопливо отправились в сторону центра. Вдруг Щусев резко развернулся.
– Нет, не хочу я эту гостиницу видеть! Уже тошнить стало от нее! – И он стукнул тростью об землю. – Только не сегодня, – добавил он, постепенно остывая.
Отец с сыном гуляли по городу, разговаривали, обсуждали ситуацию. Алексей Викторович поведал верному Мише, что, как только прочитал статью, сразу же написал опровержение, в котором кратко пояснил, что ему как члену Моссовета было поручено обследовать ход проектирования и строительства. Стапран и Савельев, по сути, не имели проектного опыта, и справиться им с таким объемом строительства было явно не под силу. Моссовет предложил Щусеву возглавить дело, но академик категорически отказался.
– Миша, ты ведь знаешь, что я не люблю работать с соавторами!
– Знаю, – улыбнулся Михаил, – ты всегда говоришь, что соавтор это архитектурная жена, с которой надо советоваться.
– Вот-вот, – пробурчал академик, – а тут целых две. Да и не нужно мне все это было, переделывать за кем-то… Огрехи все исправлять.
– Поэтому и последовало постановление Моссовета. Этих двух отстранили от проектирования, а тебя назначили.
– Конечно, так и было, не мог же я не подчиниться приказу. А до этого сколько отнекивался. Пока сам Каганович не подключился. Вот ведь Жолтовский, молодец, смог отбрыкнуться, а меня втиснули…
– Да и Стапрана с Савельевым оставили и дали им работу по проектировке интерьеров.
Сентябрьский день отметился теплым тяжелым дождем. Щусевы успели заскочить в первое попавшееся кафе.
– А раньше здесь трактир был, когда я еще из Петербурга приезжал в Москву работать. Перестроили, правда, все.
– Мы думали, ты ездишь возводить Марфу, а ты по трактирам, оказывается, ходил! – засмеялся сын.
Отец незлобно погрозил пальцем. «Хороший у меня сын, – подумал он, – умный, работящий, скромный. Моя поддержка. Неужто сможет отказаться от меня, если заставят… Нет! Он не откажется, даже если я буду его умолять об этом. И Маня не откажется». От этого вдруг стало на душе легко и спокойно.
– Ну, заглядывал несколько раз. Чаю попить. Или кофею. Как сейчас. Знаешь, как его отменно тут варили, несмотря на низкосортность заведения. Мда… Глядел я на всех этих людей – извозчиков, дворников, рабочих, и всех мне жалко отчего-то было. – Повелитель камней огляделся по сторонам, посмотрел на посетителей.
– А этих жалко? – спросил сын.
– И этих тоже жалко. А еще песня одна звучала, причем часто, я навсегда ее запомнил: «Шумел, горел пожар московский».
– А на чем она звучала?
– На оркестрионе. Это такая музыкальная машина, за стеклом вращались колокольчики.
Судьба играет с человеком,
Она изменчива всегда,
То вознесет его высоко,
То бросит в бездну без стыда.
Когда они с Мишей вернулись домой, с Петром произошла резкая перемена:
– Ну что, соскреб мое имя, Брунеллески?
– Откуда, Петенька?
– Так ведь статью в «Правде» я тоже подписал! Ха-ха! Ха-ха-ха!
Щусевское опровержение в «Правде» не опубликовали. А вот из-за письма Стапрана и Савельева у зодчего пошли крупные неприятности. Молниеносно, буквально на третий день, в газете появилась новая статья с подборкой писем от архитекторов, отреагировавших на публикацию «Жизнь и деятельность академика Щусева».
«Являясь несомненным мастером в прошлом, – писали архитекторы Лоповок, Тарасевич, Байдалинова, Олейник, Кастель, Ткаченко и Кутуков, – архитектор Щусев пошел по скользкому пути беспринципности в архитектуре. В его проектах и стройках нет идейности, принципиальности и подлинного творчества».
Архитектор Чечулин на первый план выдвинул проблему воспитания молодых советских специалистов.
– А Скулачев-то что пишет, подумать только! «Можно вполне обвинить Щусева в двурушничестве, ибо он заявлял, что социалистическое соревнование – для землекопов, а не для архитекторов». Да и хрен с тобой, товарищ Скулачев!
«В мастерской, строящей гостиницу “Москва”, – писал Чечулин, – Щусеву был доверен огромный коллектив молодых специалистов. Но он, видимо, не сумел оценить того высокого доверия, которое оказало ему государство, и поступил далеко не по-советски. Ущемление авторских прав молодых специалистов недостойно настоящего мастера».
– Это точно Чечулин пишет? Наш Дима? – прервал Щусев сам себя.
Чем дальше он читал текст статьи, тем шире у него становились глаза. Щусев был настолько ошарашен, что несколько раз вглядывался в подписи, а действительно ли это их фамилии, правда ли, что это писал один из бригадиров его мастерской Чечулин, ректор Всесоюзной академии архитектуры Крюков, орденоносец Рухлядев?..
Щусев схватил газету и стал рвать ее в клочья.
– Я вам покажу, «когда человек, подобный Щусеву, марает звание архитектора»! Вы у меня увидите «дутый авторитет Щусева»! Узнаете, как «он мог только нежелательно влиять на развитие нашего мастерства и прививать дурной вкус»! Как вы могли?! Совсем обалдели!
Все проектно-архитектурные мастерские срочно созывали собрания, на которых бесславили академика Щусева.
В родной мастерской Алексея Викторовича еще не было собрания, ждали Мастера, который ранее уехал по делам из Москвы, и никто не знал, вернулся он или нет. Но, видимо, так кипело и бурлило у его подчиненных, что все же решили не дожидаться руководителя, а начать клеймить его позором. К тому же кто-то сказал, что Щусев все-таки вернулся из поездки и просто не желает приходить на собрание.
Вся мастерская собралась на первом этаже. Председателем выбрали Бухтенко, говорливого и напористого малого, который, напустив на себя важный вид, начал собра