– Да знаю я! – улыбнулся Миша.
Вскоре собрали секретариат правления Академии архитектуры. Щусев предоставил массу документов – неопровержимых доказательств своей полной причастности к проекту гостиницы. Председательствующий на секретариате Веснин, обратившись к Савельеву и Стапрану, показал им фотографию и спросил:
– Скажите, пожалуйста, что за здание изображено на этом фото?
Повертев в руках снимок, оба архитектора ответили, что это их гостиница «Москва».
– А вот и нет! – воскликнул Веснин. – Это санаторий в Мацесте, построенный академиком Щусевым. Заметьте, и здесь, и в гостинице «Москва» использован излюбленный щусевский прием – не сразу заметная асимметрия. Вам не стыдно, товарищи архитекторы?!
Здание страхового общества «Россия» на Лубянке. Архитекторы В. А. Величкин, А. В. Иванов и Н. М. Проскурнин
[Из открытых источников]
А вскоре в «Архитектурной газете» появилась заметка, что комиссия рассмотрела претензии архитекторов Стапрана и Савельева к архитектору Щусеву и нашла их несостоятельными. Обвинения рассыпались, как отсохшая короста.
Жизнь продолжалась. Алексей Викторович начал работу над зданием для Академии наук, постоянно находясь в своей личной мастерской в Брюсовом переулке. Исключенного из Союза архитекторов Щусева стали зазывать обратно на все лады. Но он ни в какую не соглашался. Зато вступил в Союз художников-оформителей.
Мастерской в Брюсовом не хватало, пришлось организовать новую в Мароновском переулке. Но она тоже оказалась небольшая. Все работники находились в одной комнате. Щусев выделил себе закуточек за стеклянной перегородкой. Помимо новых проектов, Алексей Викторович продолжил заниматься гостиницей, как и двое доносчиков-предателей. Все трое со временем стали числиться авторами проекта, записанными в алфавитном порядке: первым – Савельев, вторым – Стапран, третьим – Щусев.
Вот только кричать «ашташита-ашташа» по поводу восстановленной справедливости как-то уже не очень хотелось.
Щусевская Москва. Здание органов госбезопасности на Лубянке
[Фото автора]
Кончились годы Большого террора, один за другим слетели со своих мест и получили высшую меру наказания кровавые Ягода и Ежов, их место занял Лаврентий Берия, остановивший кровавую мясорубку. Еще арестовывали, еще сажали, еще расстреливали, но уже не в таких чудовищных масштабах.
Щусев достроил Большой Москворецкий мост, возвел в Тбилиси филиал Института марксизма-ленинизма, а в Москве – здание Института генетики, спланировал участки набережных Москвы-реки в районе Крымского моста и замоскворецкой части Садового кольца, реконструировал Октябрьскую и Добрынинскую площади, спроектировал комплекс зданий за Калужской заставой – Институт органической химии, Физический институт, институты металлургии, точной механики и вычислительной техники.
Вот только спроектированный Щусевым Концертный зал имени Чайковского достраивал Чечулин, и он считался автором проекта, а не Алексей Викторович. Открытие состоялось осенью 1940 года в ознаменование столетия великого композитора. И все хвалили здание, якобы спроектированное Чечулиным.
Повелителю камней предлагали подать заявление о восстановлении его в Союзе советских архитекторов, телефонные разговоры вела Синева, ставшая в некотором роде секретарем Щусева. Но на все уговоры Алексей Викторович ставил одно непреложное условие – чтобы сначала из союза исключили Савельева и Стапрана. В итоге он так и оставался исключенным.
Летом 1939 года в доме Щусевых раздался звонок, и вежливый голос сообщил, что с академиком хочет лично побеседовать товарищ Берия.
– Ждите, за вами приедет автомобиль.
Алексея Викторовича доставили в грозное здание на Лубянке. Глава Народного комиссариата внутренних дел принял его в своем кабинете ласково:
– Рад видеть человека, которого товарищ Сталин в шутку называет Повелителем камней.
– Почему же в шутку? – улыбнулся Щусев. – Я и есть…
«Ты опять за свое? Вот болботун!» – мысленно хлестнул себя гость Лубянки.
– Вот и прекрасно, – нисколько не рассердился Лаврентий Павлович. – Именно поэтому мы и решили пригласить вас. И никого другого.
– Внимательно слушаю, – любезным голосом произнес Алексей Викторович, усаживаясь в кожаное кресло.
Вернувшись через три часа домой, он весело произнес:
– Ну что, Маня… Вряд ли арестуют и расстреляют человека, которому поручена полная реконструкция здания на Лубянке!
И, подняв вверх кулак, он топнул и громко вскрикнул:
– Ашташита-ашташа!
– Ашташа, ашташа, – улыбнувшись, с облегчением выдохнула жена.
Глава девятнадцатаяПарад
7 ноября 1941 года старые друзья Щусев и Нестеров стояли на гостевых трибунах Красной площади в ожидании события, никак не укладывающегося в голове. Война оказалась не такой победоносно-стремительной, как видели ее многие. За четыре с половиной месяца германские войска захватили почти всю европейскую часть России, на юге дошли до Ростова-на-Дону, взяли Харьков, Курск, Орел и Калугу, подступили к Рязани и Туле, захватили Тверь и Новгород, приблизились к Ленинграду и Москве настолько, что гитлеровцы уже спешили праздновать победу. Всему миру казалось, что дни Советской страны сочтены.
Вчера Сталин по радио назвал чудовищные цифры потерь, и сейчас Москва не знала, что делать – идти и тоже пасть смертью храбрых или спасаться бегством, поскольку из столицы массово эвакуировались предприятия и учреждения. Еще недавно, в октябре, столица пережила несколько дней паники, но и теперь оставалась в напряжении.
И вдруг, когда фашистской орде осталось пройти до Кремля менее ста километров, на Красной площади объявили военный парад!
Щусев не ожидал увидеть здесь Нестерова, уж слишком плох стал Михаил Васильевич в эту осень, туберкулез неумолимо вел его к могиле.
Тот портрет, что он начал писать с Алексея Викторовича в самый первый день войны, Нестеров закончил спустя месяц с небольшим – 30 июля. Почти каждый день художник являлся в Гагаринский переулок к 11 часам утра и работал по три, а то и по четыре часа, хотя врачи разрешили ему не более двух часов в день.
Через несколько дней после начала войны, 25 июня, Совнарком СССР издал постановление о сдаче всех радиопередающих и принимающих устройств в ближайшее почтовое отделение в пятидневный срок с целью недопущения использования средств радиосвязи вражескими элементами.
– Это правильное решение, – сказал Щусев Нестерову в те дни. – Вокруг Москвы несколько самых мощных радиостанций в мире, и все они стали приводными маяками для немецких самолетов. В любую погоду, даже ночью, можно по ним найти Москву, чтобы сбросить бомбу. Необходимо все станции демонтировать и отправить вглубь страны. Думаю, руководство сейчас занимается этим вопросом.
Мария Викентьевна с важным видом пробегала глазами по бумажке, что-то дописывая карандашиком.
– Итак, утреннее сообщение от двенадцатого июля, – встала она на середину комнаты. – Наша авиация в ночь на двенадцатое июля продолжала наносить сокрушительные удары по танковым и моторизованным частям противника, совершала налеты на его аэродромы и бомбардировала нефтяные базы в Пло… Плошти.
– Плоешти, – поправил Щусеву муж.
– В Румынии это, – добавил Нестеров.
Мария Викентьевна кивнула, продолжив:
– За одиннадцатое июля наша авиация сбила шестьдесят пять немецких самолетов, потеряв девятнадцать своих.
– Шестьдесят пять! Ура! – воскликнул Щусев. – Бейте их, ребятки, этих червяков!
Нестеров улыбался.
– Пейте чаек, стынет, – Мария Викентьевна указала на стол.
– Слушай, жена, мою команду, – Алексей Викторович поднял вверх указательный палец, – а собери-ка ты нам, душечка, стол, да побогаче. И с коньячком. Да-да. Сегодня же праздник – день святых апостолов Петра и Павла!
– Первоверховных! – добавил Нестеров, видя некоторое замешательство жены старого друга относительно коньяка.
Потом они садились пить чай и вспоминали свою жизнь. Например, как оба учились в Петербургской академии художеств.
– А знаете, кому я больше всего благодарен в жизни? – говорил Щусев. – Не Репину. А Леонтию Николаевичу.
– Бенуа?
– Ему, сердечному. Он мне однажды сказал и твердо поставил меня на ноги: «Если вы работаете над чем-то и вдруг потеряли уверенность, бросайте немедленно. Даже на стадии завершения. Эта неуверенность перейдет в проект и убьет его». И с тех пор, начиная новое, я всегда прежде всего долго пробовал самого себя, чувствую ли уверенность.
– Вы-то учились в девяностые, – вздыхал Нестеров. – Когда там сложился мощный костяк преподавателей. Маковский, Репин, Шишкин, Куинджи. Один ректор Померанцев чего стоит. Его храм Александра Невского в Софии – ого-го! А мне не повезло, я поступил на десять лет раньше вас. Тогда никаких индивидуальных классов не существовало, вертелись какие-то профессора, в большинстве своем европешки. Какая тебе русская самобытность! Учись у Европы и будешь счастлив и богат…
Вспоминали поездки по разным городам мира.
– Конечно, когда я отправился впервые в заграничное путешествие, я млел от красоты природы Италии, Франции, Германии, – говорил Нестеров. – Но всегда отчетливо понимал: все это для тех художников, которые тут живут, а у нас свои нравы, своя природа, а потому и живопись должна быть своя, а не заимствованная.
– А моя первая экспедиция – Самарканд, – смеялся Щусев. – Вот я с тех пор и остался, как вы говорите, хан ордынский. Хотя, конечно, и Европа потом произвела на меня колоссальное впечатление. Я наизусть помню слова Версилова из «Подростка» Достоевского: «Русскому Европа настолько же драгоценна, как Россия. Каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же точно была Отечеством нашим, как и Россия. Русским необходимы эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, осколки святых чудес. И даже эти святые камни нам дороже, чем им самим!»
– Святая правда! – соглашался Нестеров. – Вы всю жизнь ворочаете камни, вкладывая в них свою душу.