— Да, — шептал я, — мне необходимы генераторы.
— Хм, не предполагал, что вы будете устанавливать их в голем.
— Мне нужен только образец, чтобы понять принцип действия.
— А, это я могу обеспечить, я немедленно исполню ваше желание, мастер, — Харан уже повернулся, собираясь уходить, но остановился. — И еще, чтобы у вас не возникло желания снова встретиться с этой женщиной, я уничтожил повод.
— О чем еще ты?
— О нем, — в руке Харана из пустоты появилась голова Джеронимо.
Чтобы не запачкать мои ковры, Харан заботливо обернул место среза плотной тканью, которая пропиталась красным. Черты Джеронимо были искажены, на лице застыла маска ненависти и ужаса, скулы заострились, губы потемнели, что казалось их естественным светом. Волосы, за которые держал голову Харан, стали пепельно-белыми, а уши острыми и слегка оттопыренными. Но это бы Джеронимо, я не сомневался. Это была не бутафория.
— Я не хотел, чтобы у вас появился соблазн, и вынужден был уничтожить его. Старый враг из прошлой жизни, по которой я скучаю. — Харан поднял голову и с нежностью всмотрелся в черно-алые глаза, которыми обзавелся Джеронимо после смерти. — Но вас это не должно волновать, работайте, творите. Успехов вам!
Он не стал фокусничать и просто исчез, я не обратил на это никакого внимания. Револьвер выпал из скользкой от пота ладони, с громким стуком упал в ковер. Я вздрогнул и, обессилив, рухнул на колени, в голове образовалась пустота, а в сердце кровоточащая рана. Я смотрел на шкатулку, которую оставил Харан, и дрожал от ужаса. Я не сомневался, что он выполнит свои угрозы. Кем бы он ни был, но точно не вруном. Асани угрожала смертельная опасность и все, на что я мог надеяться, это на милосердие заказчика. Только если я выполню свою работу и он останется доволен, только тогда Асани будет в безопасности. Но до того, я не имею права даже думать о ней…
Единственное, что мне помогло бы забыться, моя работа. Тяжело поднявшись, я побрел в мастерскую.
Глава 19. Путь в себя
Моя мастерская была закрыта, кто бы ни колотил в дверь, он не мог войти. Мне некогда было заниматься сторонними заказами, я сомневался, что вообще когда-нибудь буду этим заниматься. Та жизнь была хороша лишь постольку, поскольку она освобождала меня от ответственности. Я бежал от нее и скрылся в своем мире, но, поняв ошибочность подобного уклада, уже не мог вырваться. Харан спеленал меня, как младенца, полностью взял под контроль. Но я все еще надеялся, что смогу вернуть себе свободу, когда закончу последний проект.
Вера и надежда — лишь они мотивировали меня. Страх только мешал, я понимал, что он будет меня тормозить. Пришлось на время забыть обо всем, что находилось за стенами моего дома. И об Асани тоже, ради нее. Только так я мог успокоить себя.
Харан был заинтересован в моей работе, уже не важно почему. Это защищало Асани, ее смерть я бы обязательно почувствовал, мне хотелось верить в это, чтобы успокоиться. Харану было выгодно оставить Асани в живых, чтобы иметь возможность управлять мной. Я понимал, что даже по окончании проекта, угроза не испарится, но до поры отложил эту проблему.
Чтобы отвлечься от ненужных мыслей, я надолго погрузился в мир идей, в котором обитал все это время. Теперь же мне это не доставляло никакого удовольствия, я творил с холодной рассудительность, сам превратившись в автомат. Мне требовалось лишь создать оболочку, разумом и душой я мог заняться позже. Оболочка — всего лишь холодный механизм, который не терпел вмешательства эмоций. Харан поступил умно, заставив меня отринуть чувства и праздные мысли. Мне было противно сознавать это, но я не мог не восхититься его находчивостью. Он действовал как опытный лидер, направляя своих подопечных в нужном направлении. Хотел ли я туда идти? Нет, конечно, но у меня не было выбора, я сконцентрировался на настоящем и обитал в нем.
Мне приходилось довольствоваться меньшим, но я не роптал. В каждом дне было что-то хорошее, мое творение совершенствовалось буквально на глазах. Все мое внимание было сконцентрировано на деятельности, на создании. Изредка мой организм просил пощады, и я заставлял себя есть, устранять отходы пищеварения и мыться. Некоторые детали требовали к себе бережного подхода, любая капля жира, ресница или волос, попавшие между шестернями, могли разрушить всю систему.
Иногда я слышал отдаленный перезвон стража, он настойчиво сигнализировал о посторонних, желающих встретиться со мной. Полностью погруженный в свой мир, я не обращал на эту помеху внимания, которая вызывала лишь легкий зуд раздражения. В конце концов, я выломал блок сигнализации и на том успокоился. Более ничто не тревожило меня, разум оставался закован в слои из технических мыслей.
Органы чувств мои преобразились, я стал замечать малейшие шорохи или постукивания, но в то же время, стал глух к внешнему миру. Зрение приобрело небывалую остроту, в ущерб видению того, что находилось за стенами дома. Осязание реагировало на малейшие вибрации, но не чувствовало стука в дверь.
Я жил одним днем, который растянулся для меня в бесконечность. Я мог бы сказать, что делал вчера, но не стал бы утверждать, что это "вчера" существовало на самом деле. Восходы и закаты происходили где-то в стороне, я никак не реагировал на них. Впервые, за всю свою жизнь, я почувствовал то, как происходит процесс создания. Я видел сам механизм времени, который двигал реальным миром и обтекал мой. Я видел и понимал его, это осознание меняло меня.
Оболочка — зыбкая и на самом деле нестрогая форма, она может меняться как угодно, необходимо было лишь выбрать нужный угол зрения. Я был собой, но в то же время мог разложить по составляющим свое тело. Никогда раньше я еще не обладал такими познаниями в своем теле. Не уверен, что кто-либо в Городе мог знать о теле столько, сколько я знал.
Эти знания приходили и оставались во мне, я их преобразовывал в деятельность. Знания были лишь инструментом, который я использовал по мере необходимости.
То, что со мной происходило, можно было назвать осознанием. Я достиг того, что многие не могут достигнуть и годами, используя магические практики. Один маг утверждал, что его восприятие мира начинается с самого себя. Теперь я видел смысл в этом выражении.
И чем глубже я погружался в огромное море идей, снов, мыслей, тем больше я понимал, что есть нечто, находящееся еще выше. Всегда, любой путь мы видим, как кривую дорогу. Вот начало, вот конец. Жрецы утверждают, что нет ни того, ни другого. Они достигли понимания этого с помощью логики и толики чувственного восприятия. Я же увидел все это собственным разумом.
Я оставался в своем теле, в своей человеческой форме, но мой разум видел дальше, чем глаза. Но от меня до сих пор укрывалось то, чего опасался Харан, я не мог понять, почему он заставил меня отвергнуть Асани. Это находилось вне моего зрения, чтобы увидеть это, следовало стать самим Хараном. Я не мог пожертвовать своим самосознанием ради этого. Тогда бы я проиграл.
Мне следовало найти ответ на тот вопрос, который задала Асани. Зачем Харан заставил меня увидеть все это? Я не понимал, единственное, что я мог разглядеть среди тысячи вероятностей — это желание создать меня. Он хотел, чтобы я возвысился, открыл новые горизонты для искусства механики, которая ныне переживала не лучшие времена.
Я понял, что наш мир находился в застойном состоянии. Я всегда это понимал, но на уровне чувств, теперь же я мог разглядеть, как история и развитие топчутся на месте. В море идей витали сотни образов, которые можно было воплотить в жизни, они подтолкнули бы мир к изменению. Новые, совершенные формы двигателей; редкие материалы, способы их обработки; дивные инструменты; чудовищные проекты — все, что угодно. Стоило только схватить идею, и я видел росток новой жизни, новый толчок развития, которого нам так не хватало.
Наш мир застрял, не выработав ни одну идею — ни магию, ни религию, ни механику. Он пытался попробовать все, но не смог выбрать ничего. Его все не устраивало. Мир был жизнью, не в биологическом смысле, был он и смертью, тоже далекой от нашего понимания.
Чем больше я смотрел в ту сторону, тем больше понимал свою ущербность. Человеческий разум не в силах постичь такого великолепия, которое гибнет и рождается одновременно. Мне хватало лишь толики понимания, что где-то располагаются силы, неподвластные нам. Это был даже не бог, это был не абсолют, не создатель всего и вся, но это было начало и конец одновременно, уходящие в бесконечные дали.
Больше я не пытался понять мироустройства, иначе сошел бы с ума, погиб, как человек и неизвестно, возродился бы, как иная сущность. Тогда бы мои надежды пошли прахом, а я все еще питал иллюзии, что они реальны.
Из всего, что я успел почерпнуть, я сделал вывод, одну из возможностей — Харан хотел подтолкнуть наш мир к развитию, сдвинуть его с мертвой точки. Ведь это существо, бывшее не богом и не живым, когда-то принесло в Город само понятие механики. Харан усовершенствовал кузнечное ремесло. Быть может, он достиг вершины своего искусства и теперь не знал, как заставить мир двинуться дальше. Вот ему и понадобился я.
Это было единственное, логичное объяснение. Оживив мир, он мог оживить и своих родичей, которые страдали, не видя пути далее. Они так же достигли потолка мастерства, дальше развиваться им было некуда. Впрочем, они не хотели меняться, а любое изменение мира начинается с изменения себя. Харан хотел подтолкнуть их к этой мысли?
Без разумной жизни мир стремился к равновесию, что вело его к пропасти. Создав разум, вечность обрела инструмент для развития как своих творений, так и самой себя. Как бы смешно это не звучало, но даже вечность имела пределы. Она не могла постоянно расширяться, без заполнения образовавшихся пустот. Разум и его развитие заполняли эти пустоты.
Если Город будет оставаться и дальше в своей точке развития, то он погибнет. Вечность потеряет элемент, который являлся фундаментом ее духовного тела. Лес так же не мог претендовать на роль двигателя прогресса, с появлением Города он навсегда отринул эту модель развития, стал бороться с ней и так же утонул в болоте.