енной беспомощности, и сердце ее разрывалось. Ей хотелось утешить его, но она не могла найти подходящих слов.
Зато могла поблагодарить Джафара за утешение, которое он когда-то дал ей.
— В тот день ты подарил мне надежду, — тихо сказала она. — Посоветовал сделаться незаменимой для моих дядюшек, постараться, чтобы они меня любили, я так и поступила. Кроме того, я до сих пор храню твой платок.
Тоска в глазах Джафара внезапно растаяла, взгляд смягчился. Он с улыбкой взглянул на Алисон.
— Интересно знать, как ты этого добилась.
— Я стала тем, чем дяди хотели видеть меня, — спутницей в путешествиях, помощницей, дочерью.
— Я рад, что твоя жизнь в Англии была не столь тяжелой, как ты боялась.
— Я бы этого не сказала, — сухо усмехнулась Алисон. — С момента появления в пансионе я стала отверженной. Со мной был Чанд, и, когда он распростерся на земле и начал молиться Аллаху, его мгновенно заклеймили прозвищами язычника и дикаря. Меня же считали наказанием Господним.
Джафар весело блеснул глазами.
— Могу представить, как ты, должно быть, шокировала почтенных наставниц! Насколько я припоминаю, ты была довольно неугомонной молодой леди!
Алисон грациозно пожала плечами. Она по-прежнему не могла равнодушно вспоминать то время. Да, тогда она была настоящей сорвиголовой, непослушной, неуклюжей девчонкой, исполненной решимости презирать высокомерных барышень-аристократок, предпочитавших смотреть на нее свысока или вообще не обращать внимания.
— Я не позволяла себе переживать из-за того, что мной пренебрегали, особенно с тех пор, как дяди полюбили меня. Я даже привыкла к тому, что вечно считалась притчей во языцех.
Она сказала это с видимой небрежностью, но Джафар уловил боль в голосе девушки.
— Однако я была не так уж беззащитна, — продолжала Алисон. — Огромное состояние может обеспечить доступ в высшие круги. Меня даже представили ко двору, правда, не могу сказать, что особенно настаивала на этом. Дядя Седрик посчитал огромной удачей, если я смогу сделать королеве реверанс.
— Да, состояние может оказаться весьма кстати, — спокойно согласился Джафар.
Алисон надолго замолчала, перебирая нахлынувшие воспоминания. Она воспитывалась в атмосфере богатства и элегантности, но деньги не могут служить лекарством от одиночества. Говоря по правде, они никогда не были для нее великим счастьем, и Алисон быстро усвоила, какое это проклятие — быть слишком богатой, позволять обедневшим аристократам использовать тебя, чтобы подняться выше по социальной лестнице и достичь своих целей, платить за это горем и тоской, никогда не знать, можешь ли ты доверять лучшей подруге или любить кого-то, не опасаясь, что жених охотится за твоими деньгами. Однако именно благодаря богатству в обществе ее терпели. Несмотря на упрямство и непокорность, Алисон прощали почти все.
Вернувшись к реальности, Алисон попыталась сообразить, когда они успели сменить тему разговора. Ведь они обсуждали не ее, а Джафара.
— Жаль, что я раньше не узнала, что ты наполовину англичанин, — вздохнула она наконец. — Тогда мне легче было бы переносить жизнь в заточении.
Ее мечтательный тон подействовал на Джафара, как удар, и душа его вновь заныла. Угрызения совести терзали хуже любых пыток, особенно когда Джафар думал о бесчисленных обидах и несправедливостях, которые причинил девушке. Он похитил ее, запугивал, унижал, едва не довел до смерти и, кроме того, лишь чудом не убил человека, которого любила Алисон. Оноре, дядя Алисон, чуть не отправился на тот свет. Джафар взял ее девственность и уничтожил доброе имя, а возможно, и надежду на счастливую жизнь.
В то время, когда он впервые дал обет мести, любой, самый безумный и зверский поступок, любое жестокое деяние даже по отношению к ней были оправданны. Но теперь больше всего Джафару хотелось обнять ее, утешить, умолять о прощении.
Джафар глядел на Алисон, поражаясь непонятной нежности, которую она пробуждала в нем. Никогда еще в жизни он не испытывал столь сильных чувств ни к одной женщине. Как легко она могла стать самой дорогой для него… нет, это уже произошло, и дороже Алисон для него нет никого на свете.
И неожиданно без предупреждения в сознании возникло слово «любовь». Может ли так случиться, что он влюблен в нее?
Вопрос беспощадным клинком пронзил сердце, а последующие мысли отнюдь не утешали. Если он действительно любит Алисон, значит поставит ее счастье выше своего собственного. Если он действительно любит Алисон, значит немедленно даст ей свободу.
Но Джафар не мог сейчас определить глубину чувств к юной пленнице, как, впрочем, и примириться с необходимостью отпустить Алисон. Он даже обрадовался, когда девушка прервала его размышления грустным вопросом:
— Твое племя не осуждает тебя за то, что ты наполовину англичанин?
— Раньше этого не было, но теперь многие считают, что именно кровь неверных помешала мне выполнить обет. Один из членов совета обвинил меня в симпатиях к французским завоевателям и сказал, что в этом виновны мои английские предки.
— Но это совершенная чушь! — взорвалась Алисон. — Никогда не замечала, что ты симпатизируешь европейцам.
Джафар устало улыбнулся.
— Он должен доказать это перед советом. Я не так легко отдам власть!
— Вот и хорошо.
Ее очевидное участие согрело его душу, но следующая же фраза обдала холодом.
— Ты сказал, что наше пребывание здесь дает тебе преимущество в переговорах с французами, но, наверное, мужчины племени еще больше разгневаются на тебя, если отпустишь нас?
— Да, это повлияло на мое решение оставить вас здесь, — уклончиво ответил Джафар. — Мне трудно было бы сохранить свое положение, если бы я освободил вас, прежде чем сумел спасти жизни многих арабских военнопленных.
Сознавая собственное лицемерие, но не желая объяснить истинные причины, по которым продолжает удерживать девушку, Джафар поднялся и направился к двери. Однако следующий вопрос Алисон заставил его оцепенеть.
— Джафар… почему ты не хотел, чтобы я узнала, кто ты? Почему не сказал мне?
Джафар резко обернулся. По выражению его лица ничего нельзя было прочитать.
— Узнай ты, кто я на самом деле, возможно, привела бы отряд своего жениха в лагерь моего племени, и тогда могло бы случиться огромное несчастье.
— А теперь ты считаешь, что я ничего не скажу ему, не предам тебя?
«А ты способна предать меня, Эхереш? » — подумал Джафар, но вслух ответил совсем другое:
— Теперь, думаю, это не имеет значения. Бурмон поклялся не искать вас, как только получил мои заверения, что тебе и Оноре не причинят зла.
Алисон опустила глаза, но Джафар успел заметить отчаяние в ее взгляде, отчаяние, рожденное сознанием, что полковник покинул ее.
— Но что ему оставалось делать? — тихо спросил Джафар, сознавая, сколько грустной иронии кроется в том, что ему приходится защищать смертельного врага. — Его солдаты потерпели поражение, а раненым была необходима помощь. Я пощадил жизнь Бурмона, хотя с полным правом мог бы прикончить его.
Только тогда Алисон подняла голову и встревоженно посмотрела на Джафара.
— Но почему ты не убил его?
Джафар поколебался.
— Из-за тебя, — ответил он наконец. — Что еще я мог сделать?
Всю следующую неделю Алисон неотвязно мучили невеселые мысли. Происхождение Джафара. Решения, принятые им и касавшиеся его и Эрве. Его вероятное низложение. Их отношения.
Джафар отказался от мести из-за нее. Не ради Эрве. Ради нее. Именно она виновна в том, что Джафар предал священный обет, и теперь на карту поставлены его судьба и будущее. И это терзало Алисон сознанием вины.
Что до их отношений… Рассказ Джафара о своем происхождении ничего не изменил между ними… или все-таки изменил в чем-то? Узнав, что он наполовину англичанин, Алисон почувствовала себя ближе к нему, смогла лучше понять его чувства и мысли. Хотя это было, конечно, совершенным абсурдом — ведь после их разговора в библиотеке Джафар относился к ней точно так же, как и раньше. На людях он по-прежнему говорил с ней по-французски, вел себя как гостеприимный хозяин и прилагал все усилия, чтобы развлечь «гостей».
Однако Алисон все-таки оставалась его пленницей. И, как раньше, ей не было места в его жизни. По правде говоря, они совсем не ровня: Джафар — хозяин и повелитель судеб многих людей, английский аристократ с голубой кровью, а у нее кровь самая обычная, красная. Кроме того, она дочь какого-то торговца, не заслуживавшая внимания герцогского внука. От нее всегда будет пахнуть лавкой!
Джафар, хотя и провел почти всю юность в Англии, но, по собственному признанию, остался белой вороной. Так же, как она никогда не сможет войти в берберское общество, принять иную религию и привыкнуть к странным для европейца обычаям.
Нет, у них не может быть единого будущего. Если хорошенько задуматься об этом, приходится лишь ругать себя за глупость. Даже в самых безумных мечтах она не могла представить, что Джафар захочет взять в жены англичанку, да еще в тот момент, когда племя вот-вот выразит ему недоверие. Его заподозрят в пособничестве врагу, лишь только он сообщит о женитьбе на ней. Да и Зохра говорила, что Джафар женится на девушке из берберского племени, и, когда Алисон осторожно упомянула об атом на кухне, Тагар только подтвердила ее предположения.
— Да, повелитель должен жениться на знатной девушке. Это его долг.
— На берберке?
— Или арабке.
— Не на англичанке?
Тагар удивленно подняла брови.
— Повелитель не женится на неверной.
— Но мать Джафара была англичанкой, не так ли? И его отец женился на ней.
Тагар философски пожала плечами.
— Такое могло быть только до войны.
Это прозвучало так категорично, что у Алисон сжалось сердце. До войны.
Конечно, война изменила все. И именно по этой причине Джафар отказался от своих английских предков. Нет, жена-иностранка ему ни к чему. Европейцы — жестокие насильники, захватчики его любимой родины. Даже если Джафар найдет в себе силы не обратить внимания на это почти непреодолимое препятствие, вряд ли она будет той женщиной, которую он выберет. Мало того, что он презирал все, связанное с культурой и воспитанием Алисон, но сможет ли Джафар смириться с ее характером? Алисон совсем не похожа на женщин Берберии и никогда не сумеет стать покорной и послушной, ни ради Джафара, ни ради кого-то другого. Слишком она независима и упряма!