И все же вместо облегчения я чувствую раздражение.
Я бросаюсь к двери и вижу Келлина, который успел пройти примерно пятьдесят футов по коридору.
– Эй! – кричу я ему вслед. Он останавливается и поворачивается.
Не хочу кричать на весь коридор, поэтому бегу за ним, злясь на то, что он не сводит с меня глаз.
– Почему ты ушел? – спрашиваю я.
– Ты ушла первой. Я решил, что ты хочешь побыть одна.
– Нет! Мне очень нужно было сходить в туалет.
– Ты задержалась.
– Ну, сначала мне нужно было подготовиться к разговору с тобой, а потом я вышла и обнаружила, что тебя нет.
Я понимаю, как глупо это, должно быть, звучит, но уже слишком поздно брать свои слова обратно.
– Тебе нужно было подготовиться?
– Да. Иногда мне нужно успокоиться перед разговором.
– У нас что, должен состояться серьезный разговор?
Я не могу смотреть ему в лицо, поэтому останавливаю взгляд чуть ниже, на его сильной шее.
– Я не знаю. Но ты знаешь, какая я. Я начинаю нервничать, и мне приходится уговаривать себя сделать шаг.
– Так разве ты не должна была почувствовать облегчение, когда я ушел? И никаких пугающих разговоров.
Я опускаю взгляд в землю.
– Должна была. Но нет.
– Нет?
Я заставляю себя встретиться с ним взглядом.
– Нет.
– Скажи мне, почему сейчас ты разговариваешь со мной совсем не так, как тогда, когда мы вместе ехали сюда?
– Потому что раньше у нас не было выбора, мы вынуждены были находиться вместе. Молчание не было неловким – во всяком случае, не всегда, – потому что нельзя же без умолку болтать днями напролет. Но сейчас, если воцаряется тишина, то это моя вина.
С моих губ срывается стон.
– Это имеет хоть какой-нибудь смысл?
– Да.
Его пальцы дергаются, как будто он хочет протянуть руку и прикоснуться ко мне, но сдерживается.
Он… хочет прикоснуться ко мне?
Я помню его слова там, в лесу, когда у него, вероятно, было сотрясение мозга. Ему нужен равноправный партнер. Он не хочет быть тем, кто делает все сам. Кто всегда первым предпринимает какие-то действия.
И я очень, очень хочу взять его за руку.
Поэтому, несмотря на то что это пугает меня до жути, я протягиваю руку и касаюсь его пальцев, а затем сжимаю его руку в своей. Брови Келлина приподнимаются, но в следующее мгновение он меняет выражение лица.
– Ты действительно напугал меня, – говорю я. – В дороге ты бредил из-за лихорадки. Я не была уверена, что ты справишься.
Я встаю рядом с ним, и мы оба идем туда, куда Келлин направлялся до этого. Из-за нашей близости мое сердце бьется быстрее, чем обычно. Я пытаюсь заставить себя расслабиться.
– Как я мог не справиться, когда ты так хорошо заботилась обо мне? – спрашивает он.
Он нежно сжимает мою руку, а затем переплетает наши пальцы. Почему-то это нравится мне даже больше, чем просто прикосновение наших ладоней друг к другу.
Мне действительно нравится прикасаться к нему.
Келлин, кажется, точно знает, куда он идет, поэтому я позволяю ему вести.
– Как долго я спала?
– Около двадцати шести часов. Я проснулся лишь посреди прошлой ночи. Темра спросила, не присмотрю ли я за тобой, пока она будет ходить на тренировочные площадки.
Она тренируется еще усерднее, чем раньше, учитывая приближающиеся новости о Рависе. Она может тренироваться сколько угодно, но я не позволю ей приближаться к Равису или его армии.
– Куда мы направляемся? – спрашиваю я.
– Найти тебе завтрак, – говорит он.
– Ой.
– Ты, кажется, удивлена.
– Я не привыкла, чтобы кто-то другой заботился обо мне или думал о том, что мне поесть.
Я зажмуриваюсь и тут же хочу взять слова назад.
– Не то чтобы Темра не заботилась обо мне. Я имела в виду кого-то другого, кроме моей сестры.
– Не привыкай к этому, – говорит он. – Я у тебя в долгу за то, что ты спасла меня от Рависа, но с этих пор мы квиты.
Я смеюсь, чувствуя, как часть напряжения спадает.
– Найти мне завтрак – это немного не то же самое, что вытащить тебя из хорошо охраняемого замка.
– Ну ладно. Ты получишь два завтрака, а теперь перестань жадничать.
Келлин толкает широкие двойные двери, и я чувствую запах свежего хлеба и тающего масла. Мой рот наполняется слюной.
– Я пришел на кухню, как только проснулся, – говорит Келлин. – Повар нас просто обожает, так что мы можем получить здесь все что хотим и когда хотим.
Худая девушка с волосами, заплетенными в косы на макушке, достает противень из духовки. Она молодая, лет, наверное, двадцати пяти, и довольно хорошенькая.
Келлин проводит нас прямо к ней.
– Паулия, привет еще раз!
– Келлин! – восклицает она. Игнорируя меня, она обнимает его, и Келлин отпускает мою руку, чтобы ответить ей тем же.
Я чувствую, что хмурюсь, мой аппетит пропадает.
Она спрашивает о руке Келлина, и он показывает ее ей. Но, если Келлин проснулся лишь прошлой ночью, сколько времени могло пройти с тех пор, как они виделись? И почему они уже так сдружились?
Келлин спрашивает, как прошло ее утро, и они болтают друг с другом, как будто в комнате больше никого нет. Обычно мне нравится, когда меня оставляют в стороне от разговоров, потому что придумать, что сказать, всегда тяжело. Но не сейчас. Прямо сейчас мне хочется ляпнуть что угодно, только бы эта Паулия не смотрела на него. Не прикасалась к нему.
– Здесь есть кое-кто, с кем, я знаю, ты хочешь встретиться, – наконец говорит Келлин. Увидев выражение моего лица, он, кажется, сильно удивляется, но продолжает: – Это Зива.
Глаза Паулии загораются. Она отпускает плечо Келлина и бросается ко мне. Ее голова достает мне только до груди, так что объятие выходит немного неловким, но такое ощущение, словно для нее это какой-то подарок.
– Я не знаю, как тебя отблагодарить. Ты вернула мне весь мой мир. Приходи сюда в любое время, когда захочешь, и я приготовлю тебе все, что ты пожелаешь. Что бы тебе хотелось съесть сейчас?
Я поражена ее щедростью и искренностью, но все еще борюсь с ревностью, которая пытается взять верх.
Я беззвучно обращаюсь к Келлину за помощью.
– Паулия и Серута вместе, – объясняет он. – Они помолвлены.
– О… о! – говорю я, поворачиваясь обратно к милой девушке передо мной. Я спасла Серуту от Рависа. Вот почему она благодарна. Мне требуется слишком много времени, чтобы переварить все это. – Не стоит благодарности. Я счастлива, что она вернулась, и благодарна, что она исцелила мою сестру и моего… и Келлина.
Келлин выглядит так, словно из-за моей запинки едва сдерживает ухмылку.
– Я все равно очень тебе обязана, так что ты будешь есть сегодня утром? – спрашивает Паулия.
– Я чувствую запах хлеба? – спрашиваю я.
Она протягивает противень, только что вынутый из духовки.
– С пылу с жару. Угощайтесь.
Она ставит передо мной тарелку и столовое серебро, кусок масла и горшочек с медом.
Теперь она нравится мне еще больше.
Паулия наполняет кухню непрерывным потоком болтовни, и мне нравится, что я могу только время от времени кивать или отвечать на вопросы. Есть в ней что-то такое, от чего становится спокойнее. Келлин берет себе булочку, намазывает ее маслом и поливает сверху медом. Я смотрю, как он откусывает кусочек, смахивает языком капельку меда с губы. От этого у меня еще сильнее начинают течь слюнки.
Когда он замечает, что я пялюсь на него, с ужасом опускаю взгляд в пол.
В какой-то момент мне становится слишком жарко, и, кажется, я больше не могу принимать участие в разговоре. Думаю, Келлин все понимает, потому что внезапно он уводит меня прочь, и наши руки снова сплетаются вместе.
Его шаги такие широкие, что мне приходится почти бежать трусцой, чтобы не отстать, потому что большая часть его роста приходится на ноги. Он толкает какую-то дверь, просовывает голову внутрь, а затем тянет меня за собой.
Я лишь мельком осматриваю комнату – неиспользуемая спальня. Мебель затянута белыми простынями. Воздух немного затхлый, и все покрыто тонким слоем пыли.
– С тобой все в порядке? – спрашивает Келлин. – Это было чересчур? Я знаю, что она болтушка, но…
Как только я понимаю, что мы одни, то набрасываюсь на него. Мы наедине и в безопасности.
Его спина ударяется о ближайшую стену, и мои губы накрывают его. Я вдыхаю его вдох. На вкус он как масло и мед, но даже это не самое сладкое, потому что затем он нежными пальцами откидывает мои волосы назад, обхватывает мои щеки ладонями и поворачивает мою голову так, как ему удобно, чтобы попробовать меня на вкус в ответ.
Мои руки скользят вниз по его груди, наслаждаясь сквозь одежду твердостью его тела. Меня поражает его мягкое тепло.
Его рубашка задралась, и мои пальцы находят обнаженную кожу.
Либо он не заметил, либо ему все равно, что я прикасаюсь к его коже, потому что в движениях его губ ничего не меняется. Поэтому я осторожно прижимаю тыльную сторону ладони к его голому животу.
Он ахает, и я отстраняюсь, как будто обожглась.
– Прости!
О нет, я все испортила. Это было уже слишком. Конечно, я все испортила.
Келлин прижимает меня обратно к себе. Его губы снова находят мои, и одной рукой он возвращает мою ладонь себе на живот.
Но, учитывая его предыдущую реакцию, я становлюсь менее уверенной. Что, если я сделаю еще что-то, что ему не понравится? Вдруг он просто потешается надо мной? Я обнаруживаю, что слишком напугана, чтобы двигаться, поэтому пытаюсь игнорировать прикосновение его голой кожи, вместо этого сосредотачиваюсь на его губах.
Келлин целует меня в подбородок, прикусывает мочку уха, а затем обдает мою кожу прохладным дыханием.
– Это просто было неожиданностью, – шепчет он восхитительно хриплым голосом. – Мне нравится, когда ты прикасаешься ко мне.
Я думаю о том, как его руки двигаются вверх и вниз по моей спине. То, что я ощущаю, когда его пальцы касаются моих щек. Когда он прикасается ко мне, я чувствую себя живой. Он тоже все это чувствует?