Входит Жоржетта и представляет нас своим гостям, соловьем разливаясь о нашей дерзкой и решительно противозаконной поездке через дикие горы во мраке ночи. Мужчины в смокингах, от мерцающих шелков и изящных маленьких туфелек женщин рябит в глазах, их лица накрашены, губы пухлы, у них нежные голосочки и еще более нежные ручки, которые повисают в моей безвольными тряпочками. Они обмениваются быстрыми взглядами, каждая проверяет реакцию соседок на меня. Мужчины хмыкают, а женщины хихикают.
– Твои друзья смотрят на меня так, будто я только что свалилась с грузовика с репой, – шепчу я Жоржетте. Она подается ближе ко мне, и я ощущаю запах ее духов. Не тонкий, как сирень Джейн, а острый и диковатый, как ведьмин орешник.
– Они считают тебя восхитительной, – шепчет она в ответ. – Не успеешь оглянуться, как они будут у тебя с рук есть.
– Кажется, я их пугаю.
– Они легко пугаются. Я – нет. Вот в чем мы похожи. Ты и я. Мы обе бесстрашны.
Она ошибается. Я не бесстрашна. Просто боюсь других вещей, чем большинство людей.
Жоржетта усаживает меня рядом с Гусом за один из столов, обрамляющих бассейн, потом сама садится рядом с Роули. Гус представляет мне женщину с вялым подбородком, сидящую напротив, называя ее графиней какой-то-там из Будапешта.
– Титул в поисках банковского счета, – шепотом сообщает мужчина справа от меня, краснолицый тип с брюзгливой нижней губой и пухлыми короткопалыми ладонями. Он представляется как Барклай Фармингтон из альбемарлских Фармингтонов, и я догадываюсь, что это один из тех «годных» холостяков, с которыми хочет познакомить меня Жоржетта.
Я начинаю было представляться, но он обрывает меня:
– Я знаю, кто вы такая. – И наставляет на меня подрагивающий палец. – Королева Кинкейдов-контрабандистов.
– Это не то имя, которым я пользуюсь.
Он поднимает бутылку дорогого шотландского виски, которую пристроил на пол между своих ног, наполняет бокал и залпом осушает его, и до меня доходит, что Барклай Фармингтон из альбемарлских Фармингтонов пьян в стельку.
– Кинкейды-контрабандисты, – повторяет он. – Слишком громкий титул для шайки хилбилли с дробовиками.
– Осторожнее, мистер, – предупреждаю я. – Мы, хилбилли, легко поддаемся на провокации.
– Я слышал. Кровная вражда. Швыряние бомбами.
– Взрослый мужчина, не способный удержаться от пьянства, не должен…
Закончить фразу мне не дает ощущение мясистой лапищи на моем предплечье.
– Не обращайте на него внимания, – низким голосом говорит Гус. – Деньги Фармингтонов пробыли в этой семье так долго, что они любят притворяться, будто никого не надули, чтобы их добыть.
– Заливное из лосося! – объявляет официант и ставит передо мной тарелку.
– Насколько я слышал, мисс Кинкейд, – говорит Гус, повязывая на шею накрахмаленную белую салфетку, – в те моменты, когда вы не подвергаете опасности жизнь моей жены, вам прекрасно удается то, что вы делаете. Ведение семейного бизнеса, как вы столь осторожно выразились в том интервью.
– Полагаю, бизнес у меня в порядке. Теперь я могу позволить себе соль к фасоли да и масло к хлебу – но не картины с римскими солдатами, уносящими голых женщин.
– Это пока. – Он пригубливает вино. – Мы во многом схожи, Салли, вы и я.
– Жоржетта тоже только что сказала мне, что мы с ней похожи.
Гус качает головой.
– Вы не похожи. Я люблю Жоржетту, но ей легко становится скучно. Вот почему она любит щекотать себе нервы. И держит домашних любимцев. Пусть вы гоняете на машине как дьяволица, Салли, но вы не искательница приключений. Я все знаю о тех годах, когда вы стирали белье в том маленьком городишке.
Мое лицо вспыхивает.
– Как вы узнали?
– Я адвокат. Я провожу всестороннюю проверку людей, которыми интересуется моя жена. Не смущайтесь, мисс Кинкейд. Я работал букмекером в «числах»[30], еще когда бегал в коротких штанишках. Мы оба росли голодными. А когда растешь голодным, ты голоден всегда. – Он приподнимает свой бокал. – Выпьем за голод!
На другой стороне стола Жоржетта поднимает свой бокал и провозглашает тост:
– За удовлетворение голода!
Затем графиня начинает рассказывать о последних днях Габсбургов и строить глазки Барклаю Фармингтону, который разглагольствует о деньгах, которые можно заработать на фьючерсных сделках по крупному рогатому скоту, если хватит духу. Роули рассказывает Жоржетте истории о собачьих боях во Франции. Жоржетта сидит близко к нему, очень близко, подпирая подбородок рукой и глядя на него во все глаза, потом ни с того ни с сего воровато сует другую руку под стол, и Роули отшатывается, явно шокированный, и как только до меня доходит, что произошло, мне хочется запустить в Жоржетту своей тарелкой с заливным лососем. Она явно его испытывает. Но потом Роули смеется, тоже сует руку под стол, и теперь уже отшатывается Жоржетта. В этом весь Роули. Умеет думать под огнем.
Если Гус что-то и заметил, то не подает виду. Жоржетта бросает взгляд через стол и подмигивает мне. Официант начинает собирать тарелки, Жоржетта встает, манит меня пальцем, и вслед за ней я выхожу в сад.
– Ты только что сделала то, о чем я подумала? – спрашиваю ее.
– Я же сказала тебе, что оценю его, – она смеется низким, гортанным смехом. – А он оценил меня. Все было очень весело. – Она обнимает меня за талию. – Пойдем со мной.
Жоржетта ведет меня в особняк и поднимается на второй этаж.
– Вот моя уборная. – Она открывает дверь в ванную комнату размером с гостиную. Стены выложены кафельной мозаикой, изображающей пальмы и пирамиды, сводчатый синий потолок инкрустирован золотыми звездами, а ванна так глубока и широка, что в ней практически можно плавать. В Хэтфилде мы с тетушкой Фэй всю зиму обходились без купания, таскали воду из колодца в дом, и она была такая холодная, что мы ополаскивали руки и лицо, но не мыли ни волосы, ни интимные места, и меня до сих пор преследует чувство нечистоты, в которой я росла. Вонючей и жирной. В такой ванне, как эта, я могла бы отмокать и отмываться часами, пока не стала бы наконец чистой – абсолютно, полностью, воистину чистой.
В ванной есть вторая дверь, мы проходим сквозь нее в гардеробную Жоржетты, где она сбрасывает с ног туфли и начинает расстегивать пуговки расшитого бисером золотого платья.
– Жоржетта, я рада, что вы с Роули друг другу понравились, – начинаю я, – но…
– Он красивый. – Она позволяет платью упасть на пол. – Но ты можешь составить намного лучшую партию.
Жоржетта стягивает с себя шелковые чулки и пояс, снимает через голову комбинацию и стоит в четырех шагах от меня, одетая только в узенькие шелковые трусики.
Это что же, все городские богачи ведут себя так? Бесстыдно. Там, в маленьком домике в Хэтфилде, мы с тетушкой Фэй очень старались уважать приватность друг друга, стучась в дверь, прежде чем войти, отворачиваясь, когда переодевались. Я неотрывно смотрю в светло-голубые глаза Жоржетты, но не могу не заметить маленькие груди и темные соски.
– Ты – его талон на питание, – добавляет она.
– Следи за языком, Жоржетта!
– Тебе не надо быть чьим-то талоном на питание, моя голубушка. Тебе нужен тот, кто будет твоим талоном на питание.
– Мне не нужен никакой чертов талон на питание!
– Каждой женщине следует выйти замуж – если она сможет. А если захочет, она может держать мужчину на стороне. Мужчину вроде Роули. После того как заключит соглашение.
– Соглашение? Это то, что у тебя вместо брака?
– Любой брак – это соглашение. – Жоржетта запускает большие пальцы в трусики и наклоняется, стягивая их, пока они не превращаются в беленькую шелковую лужицу у ее стоп. Она переступает через них и встает передо мной обнаженная, словно ждет, чтобы я ее оценила. Я отвожу взгляд, смотрю на ряды платьев и туфель, но повсюду здесь ростовые зеркала, и в каждом из них я вижу Жоржетту – бледные плечи, тонюсенькую талию и округлые бедра, выставленные напоказ тайные местечки. – Любой мужчина, за которого выходишь замуж, должен что-то тебе принести – деньги, положение, титул. Роули не принесет тебе ничего. Я посадила тебя рядом с Барклаем Фармингтоном. У его семьи десять тысяч акров в округе Альбермарл.
– Он конченый болван! И горький пьяница. Если Барклай Фармингтон – это все, что есть в наличии, то я выйду замуж за Роули.
– Значит, Барклай тебя не зацепил. Так ведь есть и другие. Выставь себя на рынок. Посмотри, что сможешь получить.
– Это чудовищно похоже на проституцию.
Жоржетта вновь смеется своим гортанным смехом.
– У каждой женщины есть своя цена. – Она уходит в ванную. Но оставляет дверь открытой и кричит оттуда: – У твоей матери она была!
Какое отношение имеет моя мама к этому разговору? Я озираюсь и в одном из зеркал мельком замечаю свое отражение; в этом серебристом платье я выгляжу как шлюха.
– С чего вдруг тебе понадобилось что-то узнавать о моей маме?
– Гус всегда проводит тщательное расследование. – Одновременно с ее словами я слышу журчание. Эта женщина писает, одновременно рассуждая о моей маме! – Любой, кто задает вопросы о Герцоге Кинкейде и его дочери Салли, узнаёт о твоей матери. У Энни Кинкейд было соглашение, но она его не выполнила. Вот почему для нее все так плохо кончилось.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что это была ее вина?
– Твоя мать дала обещание Герцогу и не сдержала его. И чья в том вина?
Звук спускаемой воды. Жоржетта входит в комнату, так ничем и не прикрывшись, но теперь я вижу только ее лицо – этот улыбающийся красный рот и эти светло-голубые глаза – и ощущаю сильное желание дать этому лицу пощечину или ткнуть в него кулаком. Мама заслуживает лучшей защиты, чем такая, но я застигнута врасплох и не могу придумать, что это может быть за защита, поэтому просто стою, тупо глядя на Жоржетту, пока та надевает облегающий белый купальный костюм, обнажающий значительную часть ее ног.
– Уже почти полночь, – говорит она весело, потом набрасывает белый шелковый халат и завязывает пояс. – Пора встречать тысяча девятьсот двадцать второй год!