– Зачем ты все это сказала? – наконец спрашиваю я.
– Делаю тебе одолжение, голубушка. Большинство женщин не учатся на ошибках своих матерей. Они повторяют эти ошибки. Я желаю тебе лучшей доли.
Неужели она это серьезно? Я по-прежнему не нахожу слов, чувствуя себя недоразвитой и глупой, и иду за Жоржеттой обратно в бассейн, как пнутая, но верная собака. Обшариваю взглядом толпу в поисках Роули, но здесь так много черноволосых мужчин в черных пиджаках, что я никак не могу его отличить.
Жоржетта ступает на трамплин, потом сбрасывает халат. Мужчины и женщины разражаются приветственными криками и рукоплещут, улюлюкают и свистят, а Жоржетта стоит там, положив руки на бедра, упиваясь всем этим. Потом она плавной походкой идет к концу трамплина и вытягивает руки над головой. Гус достает карманные часы и гулким басом начинает обратный отсчет секунд. Гости подхватывают и, когда доходят до «одного», вопят: «С Новым годом!», а дворецкий бьет в гонг, и Жоржетта прыгает высоко вверх с трамплина, разводит руки в идеальной «ласточке» и входит в воду, как нож в масло, с ногами настолько прямыми, что почти не поднимает брызг.
Гус вразвалочку подходит к краю бассейна и, не сняв смокинга, прыгает в него с поджатыми ногами, врезаясь в воду «бомбочкой», поднимая такой огромный и шумный всплеск, что мне на миг кажется, будто я вновь вижу Герцога, падающего в озеро, – но вокруг бассейна все смеются, и еще пара мужчин сдирает с себя пиджаки и ныряет, потом какая-то кудрявая женщина раздевается до кружевного белья и прыгает в воду прямо в своей блестящей диадеме. После этого все впадают в неистовство; кто-то срывает с себя одежду, прежде чем ринуться в бассейн, кто-то прыгает так, в смокинге или вечернем наряде.
Обычно я готова участвовать в почти любом веселье, но не сегодня, не после моего разговора с Жоржеттой, и стою у края бассейна, наблюдая, как все эти богатенькие дурачки портят свою одежду, резвясь в бурлящей воде, и вдруг ощущаю прикосновение пары рук к своей спине. Они толкают меня сильно, выбивая из равновесия, толкают туда, в воду, я начинаю падать, изворачиваюсь и в полете вижу одутловатое, пьяное, хохочущее лицо Барклая Фармингтона.
Я падаю в воду с громким шлепком и начинаю погружаться, нос и рот заливает теплая вода. Пытаюсь работать ногами и выбраться на поверхность, но это треклятое сатиновое платье – оно туго оплетает мои ноги, и его ткань, тяжелая, пропитавшаяся водой, тянет меня вниз. Вниз и вниз, пока я не ощущаю, как мои туфли на высоком каблуке стукаются обо что-то твердое, о дно бассейна. Я пытаюсь сбросить туфли, но их пряжки слишком туго застегнуты. Я завожу руки за спину, силясь расстегнуть это проклятое платье, но не могу дотянуться до спинки. Легкие горят. У меня осталась всего пара секунд до момента, когда я начну хватать ртом воду. Надо мной голубое сияние бассейна, я вижу мелькающие руки и ноги, пьяные гости плещутся повсюду. Хватаю за ногу какого-то мужчину, но он думает, что это я играю, лягает меня в лицо, и я теряю остатки воздуха. Я задыхаюсь. Тону. Все меркнет. Слышу приглушенное «бултых», потом вода наполняется крохотными пузырьками, какой-то силуэт, кто-то ныряет, плывет ко мне…
Роули.
Глава 49
Наверное, нет большего блаженства, чем ощущение тепла и уюта, когда на улице леденящий холод. Радиатор отопления шипит, и дрова пылают в камине библиотеки. Роули с минуты на минуту будет здесь, и я сижу за столом, высматривая его через окно. Небо тусклое и тяжелое. Будет снег. Морозы в этом году ударили рано, а новогодье пригнало фронт суровых холодов. Ручьи обросли льдом, тростник покрылся колючим белым инеем, а пруды промерзли достаточно, чтобы обмануть человека мыслью, что по ним можно ходить. И будет еще холоднее, как говорят старожилы, которые гадают по кольцам вокруг луны и толщине коры на деревьях. Но мы это переживем. О людях округа Клэйборн заботятся.
В каждом городке округа есть собственный неофициальный мэр, человек, который решает те проблемы, которые может решить, а если не может, то люди обращаются ко мне, и мы с Роули наносим визит этим мэрам, чтобы взять поименные списки людей – стариков, недужных, калек-ветеранов и молодых вдов военных, – которым трудно будет пережить зиму. Мы забиваем их дровяные сараи колотыми дровами, кладовые – консервами, а их детей снабжаем шерстяными куртками.
Мы смогли делать все это благодаря деньгам, которые зарабатываем, гоняя виски в Роанок, и это заслуга Роули. Да, действительно, я плачу Роули зарплату, но я никакой не продуктовый талон для него, как выражается Жоржетта. Он не какой-нибудь там жиголо. Мы партнеры. И поэтому, когда он вытащил полузахлебнувшуюся меня из Жоржеттиного бассейна и завернул в свой пиджак, я прошептала ему:
– Забери меня отсюда к чертовой матери – и я выйду за тебя.
Тот бассейн… Мамино ожерелье с лунными камнями лежит на его дне, я уверена. Мы с Роули были уже в пути, когда я потянулась было потрогать его, но оно исчезло. Должно быть, слетело, когда я билась в воде. Роули хотел вернуться и поискать, но я сказала нет. Возвращаться в это гнусное место, нырять в воду, искать ожерелье, в то время как Гус, Жоржетта, Барклай Фармингтон и все их гости будут глазеть, ухмыляться и хихикать, – об этом не могло быть и речи.
Четыре недели миновало с той вечеринки. Почти каждый день я говорю себе, что позвоню Жоржетте, чтобы узнать, не находила ли она ожерелье, но всякий раз откладываю. Я не боюсь ни Бондов, ни помощников Глена Лоу, ни федеральных агентов, гонящихся за мной в темной ночи, так почему же я трушу, когда речь заходит об этой богатой дамочке?
Я не могу позволить ей взять надо мной верх. Просто не могу. Протягиваю руку к телефону. К тому времени как я набираю последнюю цифру, ладони у меня все потные.
– Салли Кинкейд! – Кажется, Жоржетта в полном восторге от моего звонка.
– Я звоню, чтобы поблагодарить тебя за то, что пригласила нас на свою чудесную вечеринку.
Интересно, ей в этих словах слышится такая же фальшь, как и мне?
– Вы уехали раньше, чем началось настоящее веселье.
– Нам предстоял долгий обратный путь.
Вот еще одно, что я делаю в присутствии Жоржетты. Придумываю удобоваримые оправдания, увиливаю, чтобы не сказать правду.
– Пожалуйста, передай благодарность и Гусу.
– Разумеется. А твой мистер Райли… ты уже приняла решение?
– Роули. Я выхожу за него.
Наконец-то что-то простое и правдивое.
– За механика!
– Жоржетта, он не….
– Что ж, из вас получится отпадная пара. Где бы вы ни появились, на вас будут обращать внимание. Это кое-чего стоит. Но не забывай, голубка моя, любой брак – это соглашение.
– Это ты так говоришь. – В этой игре мне Жоржетту не переиграть. Не стоит и пытаться, пора перейти к цели моего звонка. – И еще одно, Жоржетта. Когда той ночью я свалилась в твой бассейн, я потеряла свое ожерелье. Из лунного камня.
– После таких вечеринок у меня всегда набирается полная корзинка всяких штучек, которые потеряли гости, но никакого ожерелья из лунного камня не припоминаю. Как насчет роскошной пары марказитовых сережек?
– Это ожерелье много для меня значит. Герцог подарил его… – обрываю себя. Я по глупости выпалила это, но не хочу говорить ни слова о маме. Если начну, очень может быть, не смогу остановиться и выболтаю Жоржетте то, что на самом деле о ней думаю, – о ней и ее так называемых соглашениях, и о ее мартышке в золотом ошейнике, и о ее сопливых друзьях, и ее голых позах, и ее самодовольных советах, – а это никак не поможет мне вернуть ожерелье.
– Тогда я перерою ради него весь дом.
– Спасибо.
– И мы должны поскорее встретиться снова, Салли. Поскорее!
– С радостью.
Еще одна последняя фальшивая ложь.
Вешаю трубку, уверенная, что больше никогда не увижу Жоржетту. Как и мамино ожерелье.
Я все еще смотрю на телефон, когда входит Роули, неся здоровенную картонную коробку.
– Те образцы плитки, которые ты заказывала.
Я рассказываю ему о своем разговоре с Жоржеттой.
– Она и ее заплывший жиром пингвин-переросток могут поцеловать мой деревенский зад. У нас есть о чем думать, кроме них. Салли, пора дать добрым жителям округа Клэйборн знать, что мы женимся!
– Сейчас у нас слишком много незавершенных дел.
– Мы обо всем позаботимся, я и ты, как муж и жена. Давай разместим объявление в «Газете».
– Тогда тебе придется съехать отсюда. Это будет выглядеть нехорошо – женщина, живущая в одном доме со своим нареченным. Мы могли бы просто сбежать в Роанок, сходить в ратушу, как ты предлагал, и вернуться женатыми.
– При условии, что я смогу привезти ма.
– Я жду не дождусь, когда познакомлюсь с этой женщиной. А я возьму с собой тетушку Фэй.
– Тогда давай так и сделаем.
– Как только погода даст нам передышку.
Роули легонько сжимает мое плечо.
– Я снова в город, на станцию. Должен прийти груз дрожжей и сахара.
Я смотрю, как мой нареченный закрывает дверь. Телефонный разговор с Жоржеттой выбил меня из колеи, да и разговор с Роули о свадьбе ничуть не улучшил настроения. Может быть, это всего лишь мандраж. Но есть кое-что еще. Если я соберусь выйти замуж за Роули, мне придется позвонить Тому в Джорджтаун, рассказать ему об этих планах. Он подумает, что, говоря ему, что вообще не хочу замуж, я имела в виду, что не хочу замуж за него. Это обидит Тома, человека, от которого я ничего не видела, кроме добра, но тут уж ничего не поделаешь.
Я вскрываю картонную коробку карманным ножом и вынимаю плитки. Тут есть и квадратные, и прямоугольные, и шестиугольные, а их цвета имеют замысловатые названия, например: лазурно-голубой, цвет зеленого попугая, оттенок красного апельсина.
Я привожу Большой Дом в двадцатый век. В нем две ванные комнаты – одна под лестницей на первом этаже, а другая встроена в чулан на втором. Они были источником зависти, когда Герцог установил их – первые внутренние ванные комнаты в округе, – и они прямо-таки великолепны в сравнении с нашим уличным туалетом в Хэтфилде, где я морозила задницу зимой и отбивалась от зеленых мух летом, но они тесные и душные, темные и лишенные окон, и туда по-прежнему приходится ведрами таскать горячую воду с кухонной плиты. Поэтому я превращаю в ванную комнату бывший будуар Джейн.