Они поженились. Зажили. И все вошло в колею. Закончили каждый свой институт. Луговой стал спортивным журналистом, Люся, подававшая большие надежды спортсменка, еще несколько лет подвизалась в своей художественной гимнастике, дважды была второй на всесоюзных чемпионатах, потом перешла на тренерскую работу. Тренером она оказалась не столь хорошим, какой была спортсменкой. Девочки любили ее, она легко растила добротных разрядниц, но вот дальше ничего не получалось. Ее ученицы застревали на достигнутом. А потом ходили из спорта или переходили к другим тренерам и тогда сразу начинали прогрессировать.
Наверное, это и стало первопричиной, первой каплей. Люся начала постепенно терять интерес к работе, стала желчной, завистливой, обвиняла других тренеров в интригах, во всех грехах, в ловкачестве. Только это помогает им воспитывать чемпионок! А вот ей — честной, прямой, ни перед кем не заискивающей — конечно, кто ж ей даст возможность растить таланты! Ха-ха! И таланты-то у нее немедленно забирают, передают другим...
Она не замечала, что деградирует как тренер, деквалифицируется, теряет авторитет и доверие учениц...
Теперь она была тренером-почасовиком в небольшом профсоюзном обществе, так, «для престижа», чтобы говорить, что работает. Два раза в неделю по два часа! Это называется работой!
Луговой поморщился. К сожалению, профессиональные неудачи жены отразились на их семейной жизни. То ли от безделья, то ли оттого, что не имела «дела жизни», Люся стала неожиданно ревновать Лугового.
Она отчаянно цеплялась за неизбежно уходившую молодость. В свои сорок лет она была еще очень красива, никто не давал ей больше тридцати.
Но Люся часами торчала у зеркала, и каждая новая морщинка превращалась в трагедию. Диету она соблюдала жестокую, гимнастикой по утрам занималась неукоснительно, плавала, бегала на лыжах.
Луговой советовал ей больше ходить, а не ездить, но Люся взрывалась, обвиняла его в том, что ему жалко их недавно приобретенной машины, что машина нужна ему, чтобы ездить с девками по ресторанам.
Луговой уже давно не спорил, он лишь пожимал плечами. Но практически машиной полновластно владела Люся, и где она ездила на ней целый день, оставалось тайной. Служебные и творческие успехи мужа вызывали у Люси двойственное чувство. С одной стороны, она гордилась, ей приятно было словно вскользь упомянуть в разговоре с подругами о служебном повышении Лугового, о каком-нибудь его сенсационном материале в газете или хвалебной рецензии на его книгу. Не последнюю роль играли и материальные блага — растущие заработки, зарубежные поездки. Люся стала мещанкой, ее увлекали тряпки, безделушки, какие-то никому не нужные приобретения для квартиры. Она требовала путевок в «модные» дома отдыха, билетов на кинофестивали, ей нравилось приглашать гостей, главным образом чтобы чем-нибудь похвастать перед ними. Предстоящее назначение Лугового привело ее в восторг, и она уже строила разные планы.
С другой стороны, успехи мужа ее раздражали. Начинали-то вместе, больше того, в спорте она оказалась удачливей, и вообще, не будь ее и ее покойных ныне родителей (любимая тема), еще неизвестно, добился бы чего-нибудь Луговой или нет! Это вопрос! Именно она в трудную минуту... и т. д. и т. п.
Поэтому то, что он ныне выше ее, не только профессионально, но и в человеческом плане, как личность, что ли,— вот это она не могла ему простить. И отношения в семье от этого легче не становились.
Когда дочь Люся-младшая была ребенком, все это удавалось как-то затушевывать, но теперь она стала взрослой, отлично все видела и понимала. Отношения родителей отражались на ней, на ее характере, настроении. Все это еще больше осложняло жизнь.
И в конце концов случилось то, что в таких случаях неизбежно случается: Луговой, уставший от гнетущей атмосферы дома, не находивший в нем прежней радости и покоя, встретил человека, который дал ему эту радость, этот покой, Ирину.
Мягко заурчав, транспортер пришел в движение, из подвальных глубин потянулись чемоданы московского рейса. Собаки сразу насторожились. Полицейские неторопливо двинулись к транспортеру.
Пассажиры оживились. Они столпились вдоль движущейся ленты, вытягивая шеи, стараясь разглядеть свои вещи пораньше, чтобы протолкаться в первый ряд и вовремя схватить чемодан, когда он медленно и равнодушно будет проплывать мимо.
Луговой не спешил. В Шереметьеве он сдавал багаж одним из первых, а следовательно, его большой черный чемодан, по прозвищу «удав», появится последним.
Да, Ирина...
Каждый раз, когда он думал о ней в разлуке, где-нибудь в дальних краях, его охватывало смешанное чувство нежности и грусти.
Они познакомились года два назад на мотокроссе, в котором Ирина принимала участие. Он же собирал там материал для очерка.
С точки зрения дела кросс обернулся для них неудачей. Она заняла место где-то в последней десятке, очерка н так и не написал.
Но именно тогда возникло их взаимное влечение, их рудная любовь, принесшая Луговому столько чудесных, только горьких минут. Ирина Ганская была молода, лет а пятнадцать моложе Лугового, и отличалась прямо-таки фантастическим жизнелюбием. Казалось, она каждый день, каждый час, каждую минуту наслаждалась ем, что живет, дышит, ходит, смеется, видит мир, общается с людьми, поет — словом, существует на этом замечательном белом свете.
Эту страсть, это обожание жизни она привнесла и в вою любовь к нему.
А он, уставший от своих семейных неурядиц, от творческих неудач, которые переживал в то время, обрел с Ириной душевный покой, легкость, хорошее настроение.
Сколько они потом ни старались, они так и не могли вспомнить, как же все началось, в какой момент, какими словами...
Что чувствовали тогда, о чем думали.
Так бывает порой на лесной прогулке — попадаешь на цветущую поляну, к величавому озеру, а как попал, какими шел тропинками или просеками, вспомнить не в силах.
Встречались так часто, как могли. А могли как раз не так уж часто.
Ирина была на редкость занятым человеком. Она работала в республиканском спортивном журнале, где была литсотрудником, корреспондентом, обозревателем, профоргом, уполномоченным Союза журналистов и прочая, и прочая, и прочая... У нее были разряды по доброй дюжине, казалось бы, самых несовместимых видов спорта, а по мотоспорту — первый, и она упорно и часто выступала в соревнованиях, никогда, впрочем, не добиваясь заметных успехов.
- Подумаешь,— фыркала она,— заняла последнее место на московском мотокроссе, зато я чемпион редакции по шашкам!
- И сколько было участников? — иронизировал Луговой.— Я имею в виду в шашечном первенстве?
Четыре! Ну и что? Между прочим, все мужики, я одна женщина. А выиграла.
Победы как таковые ее не интересовали. Ей важен был сам «процесс участия», как она выражалась. Ирина идеально воплощала лозунг Кубертена: в спорте важно не побеждать, а участвовать.
- Ты, конечно, обладаешь спортивными талантами, даже многими,— говорил Луговой,— но олимпийской чемпионкой не будешь. Предсказываю,— и он скептически поджимал губы.— Ты слишком увлечена соревнованием, чтобы становиться в нем победителем.
- Ну и что? — азартно восклицала Ирина.— Этот парадокс можешь вставить в свой очередной материал. Гонорар пополам. Для чего мы, советские люди, занимаемся спортом? Для удовольствия. Так вот, одни испытывают это удовольствие стоя на пьедестале почета, а другие — пока бегут к нему. Я отношусь ко вторым.
- Занимаются еще ради здоровья,— ворчал Луговой,— а ты со своим мотокроссом когда-нибудь свернешь себе шею. Играй в шашки, плавай, ходи на лыжах... Но к чему тебе гандбол? А теперь еще самбо занялась, вся в синяках ходишь...
- В синяках? — удивлялась Ирина и простодушно задирала юбку, высоко обнажая загорелые крепкие ноги.— Действительно. Кошмар! Ты не разлюбишь меня?
Столь же простодушно она обнимала его посреди улицы и целовала в щеку. Луговой торопливо отвечал на поцелуй и воровато оглядывался — черт знает что, пятый десяток пошел, а ведет себя как...
—Фи, ты ведешь себя как мальчишка,— целуешься на улицах,— неодобрительно констатировала Ирина, и в глазах ее плясали веселые искорки,
У обоих было столько дел, что порой не удавалось видеться по неделе.
Кончилось тем, что Луговой перетащил ее в свою гагу. Она потеряла в зарплате, он не подумал об этом, а когда узнал, расстроился. Ирина жила вдвоем с матерью-пенсионеркой и в роскоши, прямо скажем, не купалась. Зарабатывать она не умела, экономить тоже, он же ничем не мог ей помочь. Предложил однажды денег... Реакция 11рины оказалась такой, что он надолго зарекся повторять свою попытку. Единственно, что ему порой удавалось,— что «отредактировать» ее материал, а фактически просто переписать заново и куда-нибудь пристроить.
В газете пока не догадывались об их отношениях. При одной мысли, что какие-нибудь слухи могут дойти до Люси, Лугового бросало в дрожь. Уж если она устраивала ему такие сцены без всяких причин, то можно себе представить, что будет, коли причина найдется.
Впрочем, теперь, в связи с его переходом в журнал, говорил себе Луговой, оснований для разных нежелательных разговоров станет меньше, но и возможностей видеться тоже. А может быть, взять Ирину в «Спортивные просторы»? Он ведь будет обновлять редакцию и наверняка уведет кого-то из газеты. Пять ли, шесть ли человек, кто заметит? «Да нет,— признавался он сам себе,— вот уж это заметят, нечего себя обманывать».
Он понимал, что теперь еще реже будет видеться с Ириной, и ему становилось тоскливо. Конечно, в газете их встречи были случайны, мимолетны, на людях, но все же...
Все же, когда он видел ее, загорелую, крепко сбитую, в ее неизменных джинсах, веселую, сердитую, всегда чем-нибудь увлеченную, у него становилось тепло на сердце. Он начинал энергичней работать, у него словно прибавлялось сил.
Позвонит ли она ему в Инсбрук, когда будет дежурить? Он просил ее об этом, хотя прекрасно понимал, что разговора никакого не получится — она ведь не одна в олимпийской группе, да и он не один в своем отеле или пресс-центре («Интересно, как здесь будет со связью?»—• мелькнула профессиональная мысль).