- Специалистам,— резко перебил Лютов.
- Возможно, хоть и сомневаюсь — не тот специалист у нас нынче. То, что вы сообщаете, им давно известно. Но если предположить, что специалистам, то почему она идет по массово-популярной редакции стотысячным, как мне сообщили, тиражом? Простите, но это же справочник.
Вы все это написали? — ровным голосом спросил Лютов.
- Нет, Родион Пантелеевич, не написал и никому, кроме вас, не говорил. И не скажу. Я вернул - рукопись в издательство, извинившись за невыполненное обещание и сославшись на занятость. Издадут — их дело. Если выйдет, я тоже не буду высказывать своего отношения к ней, хоть это и беспринципно,— он усмехнулся,— но вам я считал обязанным сказать. У меня все.
Лютов встал, молча дошел до двери. Обернулся.
—Спасибо и на том,— он с трудом скрывал ярость,—завистливый вы все-таки человек, Александр Александрович, не думал, не думал, мелочный...
И, не дав Луговому вымолвить слова, скрылся за дверью. Некоторое время Луговой сидел молча, стараясь успокоиться. Наконец взял себя в руки. Поднял трубку и пригласил Родионова.
Родионов появился так быстро, словно караулил за дверью.
Он вошел с печальным видом, заговорил первый.
—Все знаю, Александр Александрович. Виноват. Даем поправку, я уже звонил в комитет.
Луговой махнул рукой. То ли разговор с Лютовым отнял слишком много нервных сил, то ли он посчитал бессмысленным выговаривать человеку, и без того осознавшему свою ошибку и явно переживавшему из-за нее.
Когда Родионов вышел, Луговой занялся повседневными делами. Несли верстку на подпись, совещались художники, звонили из многих мест, и во многие места звонил он.
Луговой просматривал письма, отчеты, графики, кто-то уходил в отпуск, заболела машинистка, опаздывала типография.
Надо было принять нового сотрудника, поговорить с автором, отдать распоряжение и распоряжение получить.
Так прошел день, обычный рабочий день. Наконец пробило шесть, и редакция опустела.
Луговой собирал бумаги на столе — ему нужно было подготовиться к докладу, который предстояло сделать на заседании президиума федерации.
Он посмотрел в окно. Осень надвигалась тяжело и медленно, ясные холодные дни сменились серыми и дождливыми. Вот и сейчас за окном стало совсем темно от тяжелых графитовых туч, шел дождь, не крупный, но бесконечный и скучный.
Он вернулся мыслями к тому ясному дню, когда они гуляли с Ириной в Ботаническом саду...
В это время через полуоткрытую дверь приемной он услышал какой-то смутный шум, громкий, почти истеричный голос Кати (в жизни он не думал, что у нее может быть такой голос!), чей-то настойчивый баритон.
—Он занят! Занят, я сказала! — кричала Катя.—Погодите, я сама доложу, подождите здесь. Не входите же!
В приемной стоял Алеша, литсотрудник из центральной спортивной газеты, которого он хорошо знал. Алеша держал в руках коричневую папку, дождь стекал с его зеленой балоньи, мокрые волосы прилипли ко лбу. Вход в кабинет ему преграждала Катя. Когда она обернулась, Луговой был поражен ее заплаканными глазами, выражением отчаяния на ее некрасивом побледневшем лице.
И в ту же минуту за его спиной зазвонил телефон.
Луговой сделал Алеше приглашающий жест и торопливо подошел к неумолкавшему аппарату.
- Слушаю,— сказал он, подняв трубку.
- Ты еще не ушел? — услышал он глухой голос председателя месткома газеты.— Хорошо, значит, Алексей застал тебя. Так будешь подписывать?
- Что подписывать? — Луговой не понял.
А тем временем Алеша вошел в кабинет, раскрыл папку и, видимо догадываясь, о чем идет речь, показал глазами на лист лежавший в ней бумаги. Луговой протянул руку, но в то же мгновение Катя перехватила лист и встала между Луговым и Алешей.
—Он тебе еще не показывал? — гудел в трубке печальный голос.— Несчастье, Александр. Прямо верить не хочется. Ирина наша, Ганская, ты же знал ее, погибла. Понимаешь, в пробеге этом чертовом, подробностей еще сами не знаем, даем некролог, она ведь от вас ездила с ними, так что, может, и твою подпись поставить? Или как? А то можно совместно...
Он еще что-то говорил, но Луговой не слышал. Он видел перед собой лишь испуганные, полные слез Катины глаза, белый лист, который она держала в руке, и где-то дальше, в сумерках комнаты, Алешу, открытую дверь в приемную, дождь за окном...
— Хорошо, я подпишу,— глухо сказал он и положил трубку.
Затем неторопливым движением взял из рук Кати лист, не видя написанного, поставил свою подпись и протянул Алеше. Катя почти выпихнула посланца из кабинета, вышла вслед за ним, плотно прикрыла дверь.
А он тяжело опустился в кресло и продолжал сидеть в совсем уже темной комнате, тишину которой нарушал лишь дробный стук дождя за окном. Он сидел так бесконечно долго, не шевелясь, не меняя позы.
В комнате все было темно, неподвижно, беззвучно. А перед мысленным взором его проносился стремительный, яркий, шумный вихрь, словно на цветной киноленте разворачивалась их недолгая с Ириной жизнь.
Только радостные, только светлые ее мгновения. Сито времени отсеивает горькое и тяжелое, оставляя в памяти лишь радостное и хорошее.
Он вспоминал Ирину веселой, смеющейся, счастливой, влюбленной, их редкие минуты близости, их редкие минуты уединения.
И последний их день, тогда, в осеннем саду, и мечты о поездках к морю, которым никогда не суждено ,было сбыться, о чем и тогда оба знали, и ее веселый возглас «ух и заживем!». И тот прощальный звонок, когда она сказала: «Я очень люблю тебя»...
В этом месте цветная лента воспоминаний становилась черно-белой, черной...
Вот тот ее звонок, ее слова и свой сухой, казенный ответ, брошенную трубку он не сможет забыть никогда.
Если бы Луговой умел плакать, он, наверное, разрыдался бы. Но он не умел.
Он по-прежнему сидел во мраке неподвижно, устремив взгляд далеко за стены этой комнаты, за грань ушедших дней, которых уже не вернуть...
Была ночь, когда он наконец встал, надел плащ и тяжелым шагом вышел из кабинета. В приемной горела настольная лампа. Катя сидела, как всегда, за своим рабочим столиком, заплаканная, растрепанная, некрасивая.
Она посмотрела на него. В глазах ее были отчаяние и ужас. И ему вдруг стало спокойней, теплей на душе. Он подошел к ней, погладил по голове, пробормотал: «Ничего, Катя, справимся...» — и, постояв немного, вышел.
...Подробности Ирининой гибели стали известны позже. В горах колонну мотоциклистов застал буран. Но они продолжали путь по обледенелым дорогам. Ирина, едва добравшись до жилья, написала корреспонденцию для «Спортивных просторов», свою последнюю корреспонденцию. И, чтобы она успела в номер, несмотря на ночь и буран, поехала на почту. И не вернулась. По до'-роге сорвалась в пропасть...
Журналисты, представители одной из самых, если верить статистике, «смертных» профессий, умирают не только от инфарктов. Они гибнут на войне, в автомобильных и авиационных катастрофах, в джунглях и пустынях, во время испытаний и опытов... В любых горячих точках планеты, на любых трудных и опасных участках, куда зовет их нелегкая, но прекрасная их профессия, чтобы рассказать людям о людях...
ГЛАВА XIV. ЧЕЛОВЕК СРЕДИ ЛЮДЕЙ
С того вечера прошло почти полгода. Пролетели в обычной журналистской круговерти, в командировках, в волнениях, в хлопотах, заботах, радостях и огорчениях.
Шла жизнь. Напряженная, радостная, тревожная. Жизнь журналиста.
Осенние дожди и туманы, зимние метели и снегопады уносили, стирали воспоминания. Но забыть Ирину Луговой не мог. Ее несправедливой гибели. Гибели — не смерти. В двадцать пять лет не умирают — гибнут.
Все в жизни постепенно утихает, восторг переходит в тихую радость, отчаяние в грусть. Человек порой сам удивляется, как можно пережить такое, не умереть, не сойти с ума. Не умирает, не сходит. Продолжает жить, работать, заниматься делом. А страдание, тоска постепенно проходят.
Но порой, на мгновение вынырнув из омута своих неисчислимых, неотступных дел, Луговой переводил дыхание и в тишине этих спокойных мгновений особо остро ощущал потерю.
Да и слов своих, сухих последних слов, обращенных |к Ирине, он так никогда и не смог себе простить. И еще одного. Люся очень изменилась за последнее время. Словно пронесся по их семейной жизни ураган. Пронесся, улетел дальше, а на смену ему пришли безветренная голубизна небес, покой теплой земли.
Она перестала устраивать ему сцены, придираться и ссориться по пустякам. Дому и Люсе-младшей она уделяла теперь очень много внимания.
Оставшись одиноким, без Ирины, Луговой особенно тянулся к спокойной, уютной семейной жизни, которой последние годы был лишен. Ныне он спешил после работы домой. Его ждали там отдых и разрядка.
Он не раз задумывался о причинах перемен в Люсином поведении. То ли был у нее криз, который бывает у женщин, то ли она поняла свою неправоту, а быть может, у нее у самой был какой-то роман. Или, наоборот, она решила, что подозревать его в изменах нелепо? А может быть, просто устала — годы брали свое — и надоело ей портить жизнь себе и ему без толку?..
Ответа он не нашел, но, так или иначе, их любовная лодка, не разбившись, вошла в тихую гавань. И это-то особенно жгло Лугового — словно благосклонная к нему судьба свела его с Ириной в плохие по Люсиной вине времена, а когда с женой все наладилось, безжалостной рукой убрала Ирину с его пути. Мол, сделала свое дело, помогла пережить трудный период, а теперь прочь с дороги!
Было в этом что-то чудовищно несправедливее по отношению к Ирине. А жизнь брала свое, уводила от тоски, от воспоминаний...
И вот, подобно тому как два года назад в Инсбруке, он стоял теперь на зимнем стадионе Сальпаусселькя в Лахти, где проходило первенство мира 1978 года по лыжному спорту.
Позади остались снежные пейзажи за вагонным окном, словно обернутые ватой провода вдоль железной дороги, спаянные голубым морозом лесные массивы, а потом гигантские валуны, скованные льдом бесчисленные озера, аккуратные фермы под пухлыми сугробными крышами.