Лавчонки и товар показались ей неприглядными. Она прошла ряды до конца, повернула обратно, у самого входа заметила лавочку побогаче прочих и вошла в нее.
Толстый и важный купец не встал, не поклонился, а, окинув ее быстрым взглядом с ног до головы, проговорил:
— Проходи, женщина. Я не торгую дешевыми тканями.
— Я таких и не ношу, — гордо ответила госпожа Цзян, — и прошу вас показать мне что-нибудь красивое.
Купец усмехнулся и бросил на прилавок кусок полосатой белой и синей материи. Госпожа Цзян брезгливо притронулась к ней пальчиком и сказала:
— Такие платья для служанок.
Тогда купец рассердился:
— Моя лавка лучшая в городе, а эта материя для тебя чересчур хороша! Посмотреть на тебя — твой муж и в год не заработает того, что она стоит!
— Мой муж начальник дворцовой охраны вана, — возразила госпожа Цзян. — И, если бы он не навлек на себя гнев своего господина и не был казнен и мне не пришлось бы бежать тайком и переодевшись из своего дома, я никогда не зашла бы в такую нищую лавчонку!
— Значит, ты скрылась от гнева вана, нашего повелителя? — спросил купец. — А за твою поимку, пожалуй, назначена награда. — И тут же захлопал в ладоши, призывая своих приказчиков, чтобы они схватили преступницу, бежавшую от правосудия.
Но она не стала дожидаться, пока купец выберется из-за прилавка и выскочат из задней комнаты его здоровенные молодцы, а тотчас повернулась, перепрыгнула через высокий порог в ворогах рынка и бросилась бежать.
Ноги скользили по глинистой почве, камень ушиб тонкую щиколотку, и уже совсем близко слышались грубые крики преследователей. Тогда, заметавшись то туда, то сюда, бросилась она в узкий проход меж двух домиков, пробежала два-три шага и внезапно очутилась на краю обрыва.
Тут она не удержалась, поскользнулась, кувырком покатилась вниз и задержалась на четвереньках уже на самом берегу, вся избитая, оборванная и перемазанная.
В это время Лин-лань и жена лодочника, окончив свои покупки, вышли на берег из другого переулочка и вдруг увидели госпожу Цзян в таком ужасном состоянии и толпу ее преследователей, с криком и угрозами бежавшую вниз по склону. Жена лодочника схватила госпожу Цзян за руки, помогла ей подняться и потащила ее, совсем обессилевшую, на лодку. А Лин-лань схватила валявшуюся на земле жердь и ударила по ногам парня, бежавшего впереди всех и уже протягивавшего руки за ускользающей добычей. Парень свалился, но на Лин-лань наскочили еще двое.
Она подкинула жердь, перехватила ее посередке и стукнула одного парня одним концом, а другого —: другим.
Парни перекувырнулись, она перепрыгнула через них и, завертев жердь в воздухе, так что она закрутилась волчком, принялась колотить всех, кого могла достать. Преследователи сами охотно обратились бы в бегство, чтобы избежать сокрушительных ударов, но толпа, раскатившись по скользкой глине, уже не могла остановиться и все быстрее неслась вперед подобно горной осыпи.
Не справиться бы одной Лин-лань с ними со всеми, но тут она услышала, как лодочник ее зовет. Тогда Лин-лань, широко расставив ноги и подняв жердь над головой, метнула ее в середину толпы. Жердь понеслась со свистом, стремительная и смертельная. Преследователи шарахнулись от нее в обе стороны, сбивая друг друга с ног и наделяя тумаками тех, кто оказывался под рукой.
Лин-лань прыгнула в лодку, но никто уже не обращал на нее взимания, а все дрались, бранились и катались по грязи пронзительно вопящим клубком.
Городок давно скрылся за поворотом, когда госпожа Цзян, придя в себя, обнаружила, что ее одежда вся в глине и прорехах, а мешочек с деньгами потерялся, то ли при падении, то ли во время бегства.
У-и постирала одежду и наложила заплаты на дыры, но госпожа Цзян пришла в отчаяние при виде этих лохмотьев. Она подозвала У-и и спросила:
— Этот мешочек с деньгами, который у тебя, ведь получен за мои драгоценности?
— Да, — ответила У-и.
— Тогда отдай мне его, — сказала госпожа Цзян, — потому что ведь это мое.
У-и послушно отдала мешочек.
После этого госпожа Цзян несколько дней сидела смирно и, только чуть-чуть приподняв уголок занавески, смотрела, как течет река. Однансды утром увидела она вдали остатки разрушенной стены, тянущейся по горному хребту, и поняла, что они уже находятся за пределами Цинь. Тогда она решила снова пойти в город, и случай скоро представился.
На этот раз городок, у которого остановилась лодка, был расположен на низком берегу, и госпожа Цзян подумала, что, если опять придется падать, она не ушибется. Дождав-шксь, когда Лин-лань с женой лодочника ушли, она тихонько выбралась на берег, не стала долго выбирать, а зашла в первую же лавочку. Купец, молодой и приветливый, тотчас показал ей недорогую материю с красивым узором разводами. При этом он сказал:
— Такая ты красотка, а живешь нищенкой. Хочешь, поступай ко мне в служанки, и я подарю тебе эту материю на платье.
Госпожа Цзян, наученная опытом, не посмела обидеться и назвать себя, а только сказала:
— Я могу заплатить за материю.
— Работы тебе будет немного, — начал ее уговаривать купец. — Прибрать, подмести, да подать мне воду для умывания. А если ты мне угодишь, я за подарками не постою.
— Нет, я не хочу, — ответила госпожа Цзян. — Я лучше заплачу.
Тогда купец обиделся и проворчал:
— Так плати скорей и не задерживай меня! Еще хватит ли у тебя заплатить за мой товар всей милостыней, которую ты набрала за год!
Госпожа Цзян и на эту грубость промолчала, а достала свой мешочек и развязала завязки.
Когда купец увидел, что мешочек доверху полон серебром, глаза у него разгорелись, и он ударил госпожу Цзян по руке. Она выпустила мешочек, он схватил его, бросил в ящик за своей спиной и зашептал:
— А откуда у тебя серебро, нищая тварь? Где ты его украла, негодная воровка? Уходи-ка отсюда, да поживей, пока я не потащил тебя в тюрьму.
— Отдайте мои деньга! — крикнула госпожа Цзян.
— Замолчи, а то я позову стражников! Потише кричи, а то они сами тебя услышат! Убирайся отсюда, да помалкивай, а не то отведу я тебя к судье, и посадят тебя за решетку, наденут на тебя колодку, забьют тебя плетьми и палками, и живая ты оттуда не выберешься. Вон!
Госпожа Цзян даже не посмела заплакать, молча вернулась в лодку и молчала до тех пор, пока быстрое течение и попутный ветер не доставили их в большой город близ устья реки, и здесь их путешествие окончилось.
Только тогда госпожа Цзян созналась Лин-лань, что потеряла и второй мешочек, а в третьем, сколько ей известно, осталось совсем немного. Лин-лань только вздохнула, а госпожа Цзян воскликнула:
— Но, Лин-лань, зато я многому научилась, а опыт дороже денег. И я даже согласна носить платье с заплатками.
— Почтительно прошу вашего разрешения мне самой пойти купить материю, а У-и — сшить вам платье, — ответила Лин-лань.
И таким образом эта глава кончается среди всеобщего удовольствия.
ЖАТВА НОЖАМИ И СТРЕЛАМИ
Эта зима, когда происходили описанные здесь события, была не очень плохая. Можно даже сказать, что она была довольно хорошая. Никто не замерз от холода, и никому не пришлось увидеть на своем пути оледенелое тело странника, застигнутого метелью. Также никто не умер с голоду. А ведь всем известно, бывают такие зимы, когда крестьянин, размешав пригоршню земли с теплой водой, кормит этой похлебкой своих детей, чтобы хоть чем-нибудь наполнить кишки и утихомирить грызущий их голод. Это случалось нередко — недаром вошло в поговорку: «Земляная каша, из пыли суп». Ах, но можно играть в эти кушанья, а нельзя ими насытиться, и случалось, что, обезумев от страданий, люди убивали людей и ели их мясо.
Как было сказано раньше, этой зимой таких ужасных событий нигде не бывало, а в Ваньцзяцуне такое и раньше не случалось.
К тому времени, когда наступили сильные морозы и зима, мрачная черепаха, казалось, спрятав под ледяной щит ноги и голову, никогда уже не сдвинется с места, многие хозяйки увидели, что начинает просвечивать дно сосудов, в которых они хранили бобы и зерно. И даже в тех домах, где с осени висели на балке два — три сушеных курчонка или даже свиной окорок, теперь приходилось подсчитывать число едоков и раздумывать о том, чем набить их рты.
Но, наконец, подул южный ветер, и теплые дожди, словно десять тысяч сверкающих стрел, вонзились в лед и снег и пробили их насквозь, так что стали снег и лед походить на пчелиные соты. Дожди их размыли, солнце прибрало, я прилетела с востока весна — лазурный дракон.
Живые соки поднялись по стволам ив, почки лопнули, и ветви оделись прозрачной зеленой дымкой. По южным склонам холмов на сучьях, где еще не было ни одного листа, распустили розовые лепестки цветы сливы. Заквакали лягушки, запорхали мотыльки. Дикие гуси полетели на север, ласточки вернулись из южных стран. По обочинам дорог дети собирали съедобные травы и, хотя пищу варили в доме, но ели ее в поле, потому что настала весна и люди пахали свои поля. Еще солнце не всходило, а деревню, словно туман, заволакивал дым очагов. В каждом дворе женщины, присев на корточки за печкой, совали в топку сухие листья, прошлогодние былинки, кусочки хвороста, скупо поддерживали огонь. Вода закипала в котле, и мужчины, стоя, жадно и поспешно пили кипяток. Потом выходили изо всех ворот, неся на плече деревянную, с железным наконечником соху. К ручке был привязан горшочек с едой — жидкой кашей, варевом из трав.
У некоторых были буйволы, но большей частью отец запрягал в соху сыновей, а сам, налегая на деревянный крюк, изо всех сил помогал им. И, хотя они изнемогали от страшного труда, вся земля была вспахана вовремя. Потом землю дробили камнями, растирали ее ладонями, так что она лежала пышная, легкая, высоко взбитая. Канавки перемежались с валиками, и в канавки сажали зерно, бережно, руками, каждое отдельно. На каждом поле из года в год чередовали пять злаков — коноплю, на масло и ткани, просо, высокий гаолян, ячмень и бобы.