Арфарра оглядел бродячего монаха, побледнел и ткнул коня носком сапога. Всадники поскакали дальше. Вдруг один из них обернулся и говорит:
— Слушай, божья птичка, где это ты по такой жаре промок по пояс? Неужто теперь из города выпускают только по водопроводу?
Тут, однако, иршахчаново око со столба подмигнуло Даттаму, и дорога вспучилась, и Даттам вместо ответа упал ничком прямо в пыль…
А дух дорожного столба задернул око и доложил:
— Преступник схвачен. Обидно, однако, что обязанности за чиновников земных выполняет лихорадка, да еще из варварской страны…
Даттаму чудились всякие ужасы, мертвецы на золотых ветвях, приходил Мереник и хохотал: «Ну, так кто из нас неудачник…» , было видно, что у секретарей в управе Бужвы — сероводород вместо крови.
Через неделю Даттам очнулся : каменный мешок, стены сочатся слезой, как соевый сыр, руки склеены веревкой, а волосы и платье — кровью и тухлым яйцом. Каждый день, пока он был без сознания, стражники обкладывали его бычьими потрохами и били над ним гусиные яйца, — лучшее средство против колдовства…
Вечером на Даттама надели белый плащ и снесли в судебную залу, где по семи углам курились треножники и на письменном коврике прилежный секретарь растирал тушь. Однако, надо сказать, от Даттама так мерзко несло гусиной кровью, что даже аромат «мира и спокойствия» не помогал. А в восьмом углу сидит человек — в простом платье без знаков различия, брови — оправа, глаза — жемчужины, так и чувствуют собеседника. Исхудавший, озабоченный — Харсома!
Стали оглашать обвинение. Читали долго, однако, о покупке риса у храма не сказали ни слова, не сказали даже, что Даттама первый раз взяли у храма и в монашеском плаще, а написали, что колдун проник в город, чтоб навести порчу на цистерны с водой.
— Ты согласен с этим? — спросил Харсома.
Даттам вспомнил: не хватай колесо за спицы…
— Да, господин экзарх.
Стали опрашивать свидетелей. Мальчишка-разносчик показал:
— У меня в корзинке лежал салат витлуф и жареный гусь. Колдун выхватил корзинку, закричал: «Оживи!» Гусь перевернулся и ожил, колдун ухватил за хвост и полетел.
Тут, однако, у Даттама от казенных благовоний закружилась голова, он потерял сознание и смертного приговора не слышал.
Меж тем дела у мятежников снова пошли на лад: Бажар и Рехетта ссору свою, что называется, прикрыли шапкой. Бажар захватил половину Иниссы, а Рехетта обложил столицу провинции и грозился, что превратит в лягушку всякого, кто обидит племянника. Наследник Харсома приказал не торопить с казнью и беречь Даттама, как золотую денежку. А тюремщики боялись пророка и жалели его племянника.
Тюремщики кормили Даттам с ложечки и вздыхали:
— Вот ведь какая глупая доля у колдуна! Летает человек на облаках и на треножниках, может обернуться уткой и барсуком, а окропишь его гусиной кровью — и пропало все его умение. А любому мужику эта кровь нипочем, лей, не лей, глупей не станет.
— А у меня сыну было бы столько же, совсем был молоденький парнишечка: покойный наместник затравил его собаками.
Как-то раз Даттам проснулся чистенький, как луна в колодце. Тюремщики собрались вокруг и рассказывали друг другу про него басни.
— Не думай, — сказал один. — Никто про порченные цистерны не верит, это господин Баршарг сочинил из мести за брата. Всем известно, что ты знал о приезде экзарха и пришел с ним поговорить. Вы же, говорят, с ним старые друзья… А злые люди тебя до наследника не допустили.
— А милостив ли наследник? — спросил Даттам.
Тюремщики вздохнули:
— Сад счастья, источник изобилия… Говорят, однако: будто бы назначили его, чтоб сгубить в государевых глазах… Войска не дали… Каждый шаг стерегут… Попробуй он тебя помиловать или с тобой поговорить, тут же и его голова полетит…
Даттам смотрит: седоусый охранник утирает рукавом слезы. Утер и говорит:
— Если тебе чего надо, ты скажи.
Даттам подумал:
— Плитку туши, да монаха-шакуника, исповедаться.
Тюремщик удивился:
— Я думал, лягушиных лапок или ногтей от покойника. Ты не думай, их сейчас не трудно достать, ногти-то.
Даттам улыбнулся суеверию тюремщика и сказал:
— Я сейчас не могу колдовать, из-за этой гусиной крови, и еще долго не смогу…
Следующей ночью охранник пронес в тюрьму набивной кафтан казенного курьера, завернул Даттама в плащ и вывел через сад на улицу.
— Иди, — сказал стражник.
— Безоружным? — удивился Даттам, — ты мне хоть кинжал какой-нибудь дай.
Стражник отдал ему свой кинжал, и Даттам в ту же секунду приставил его к горлу стражника:
— А ну, рассказывай, кто тебе заплатил за мое бегство?
Стражник захныкал:
— Секретарь экзарха, господин Арфарра.
Даттам подумал: «Чтобы спасти меня, Арфарра рискует жизнью! А что, если этот глупый стражник проговорится? Арфарра займет мое место на дыбе!»
И перерезал шею своему спасителю.
«Теперь-то он точно не выдаст Арфарру», — подумал молодой мятежник, утопив труп в казенном озерце, том самом, в которое когда-то старый судья швырнул взятку Бужве.
Ночевал Даттам у казенной гадалки: поел пряженных в масле лепешек и велел разбудить его в час Росы, чтоб выйти из городу вместе с народом, ходившим на строительство укреплений; стражники должны были заявить о бегстве лишь в полдень.
И вот сосед по шестидворке отогнул занавеску и видит: гадалка принимает то ли любовника, то ли вовсе клиента в неурочный час. А он сам имел на женщину виды… Разве может такое быть терпимо?
Даттам очнулся оттого, что что-то мокрое капало ему за шиворот. Дернулся: трое стражников справа, двое слева, а шестой бьет над ним гусиное яйцо.
— Эй, — кричит один, который слева, — трех яиц хватит, из остальных яичницу сделаем…
Потом привязали Даттама к лошадиному хвосту и проволокли через весь город.
На допросе Даттам показал, что свел в камере знакомство с крысой, обменялся с ней одеждой, а сам утек через нору.
— А крысу, — говорит, — чтобы стража не заметила, проклял до полудня, — велел носить человечью личину…
Секретарь экзарха, Арфарра, сидел с законченевшим лицом в углу и вел протоколы допроса.
Вечером Даттам смотрел через оконце вверху: небо улыбается, цветет фейерверками, за стенами ликует народ. Даттам понял, что войска мятежников отходят от столицы и подумал: завтра меня казнят… Стало одиноко и страшно. В конце концов, двадцать два года…
А потом вдруг пошел дождь: это искренние молитвы экзарха развеяли злые чары…
Наутро пришли стражники, остригли арестанта, переодели, пряча глаза… Понесли в паланкине с решетками к площади назиданий. Даттам глядит: солнце сверкает на мокрой черепице, пахнет свежими лепешками, и зелень так и лезет, так и тянется, хватает за душу пальчиками. Стоит Верхний Город, — здания как жемчужины, стены как оправа… осунулся, погрустнел.
Даттама, однако, пронесли мимо площади для назиданий под самыми иршахчановыми очами, мимо управ, мимо цехов, через семь ворот, через пять арок — вниз, вглубь, — крытой дорогой внутрь Шакуникова храма.
Развязали, повели… Сюда мятежники не ходили: лес колонн, кущи столбов, старая катальпа меж золотых столбиков, нефритовая галерея… Ввели в павильон: стены — в узорочье, узорочье — в зеркалах, от зеркал павильон как человечья душа: снаружи — замкнут, изнутри — безграничен.
В зеркальной комнате сидели трое, настоятель храма Шакуника, секретарь экзарха Арфарра, и сам экзарх. Экзарх обмахивался веером, а Арфарра прямо на коленях держал обнаженный меч.
Экзарх махнул веером, стражники ушли и затворили за собой дверь, но рук Даттаму так и не развязали. Экзарх кивнул Даттаму, чтобы тот сел, и проговорил:
— Великий Вей, как ты бледен! Как спаржа, отлежавшаяся в земле.
Даттам пожал плечами:
— Я так понимаю, — сказал он, — что мой дядя вчера отступил от города, и меня завезли сюда попрощаться перед казнью.
— Ваш дядя, — сказал экзарх, — вчера был назначен моим указом наместником Варнарайна, а сегодня утром его войска вместе с моими войсками выступили против разбойника Бажара. Только злодеяния прежних властей толкнули народ на мятеж: почему бы не помириться с теми бунтовщиками, которые, по мере сил, выказывали свою преданность династии?
Даттам помолчал, а потом сказал:
— Я знаю Рехетту. Он отпустит войска, а сам покончит с собой.
Экзарх засмеялся:
— Ты, Даттам, знаешь своего дядю еще хуже, чем черную магию, — и протянул Даттаму зеленый треугольник.
Даттам развернул письмо: а это был ежемесячный отчет соглядатая. Адресован он был лично Харсоме, а подписан пророком, и число на нем стояло за две недели до начала восстания.
Тут-то Даттам понял, и отчего пророк отказался от императорского титула, и отчего не хотел звать варваров, и отчего поверил Баршаргу.
— Это что ж, — спросил Даттам нового наследника империи, — мы подняли восстание по твоей указке?
— Разумеется, да, — сказал справа Арфарра. — Истинные причины вещей скрыты от людских глаз, однако же нет вещей, у которых не было бы истинных причин.
— Разумеется, нет, — сказал настоятель храма Шакуника. — Провокация опасная вещь. Если государство играет с огнем, как ребенок, оно, как ребенок, и обожжется.
Тогда Даттам повернулся к монаху.
— И вы обо всем знали, — спросил он, — еще до того, как продали нам зерно, содрав за опасность впятеро против обыкновенного?
Настоятель удивился:
— Никакого мы зерна не продавали… В благодарственном манифесте экзарха как раз отмечено, что монастырь прислал в Анхель рис даром, в дни народного бедствия …
Помолчал и прибавил:
— Между прочим, наш дар окупился сторицей, —господин экзарх пожаловал нам земли по Левому Орху.
Даттам уронил голову в скованные руки и прошептал:
— Значит, мы даже не могли выиграть. Великий Вей — вождь повстанцев — провокатор правительства!