И, взяв модель из рук Даттама, спалил ее в жертвенном костре небесному кузнецу Меренику.
Вечером дядя спросил племянника:
— Говорят, в столице ты связался со скверными людьми, которые делают деньги в обход государства?
— Я изобретатель, — сказал Даттам, — и если выйдет так, что мои изобретения нужны только бесам, я буду работать на бесов.
На следующий день Даттам пошел заверить подорожную. Казалось бы — пустяковое дело, а чиновники в управе вдруг стали кланяться, как болванчики, и отвели Даттама в кабинет ко второму секретарю наместника, господину Харизу.
Ах, какой кабинет был у господина Хариза!
Яшма тушечницы белая, как бараний жир. Стол в золоте, на стенах гобелены, на гобеленах красавицы, от которых рушатся царства, перед гобеленами столик в золоте и нефрите, вино и фрукты, черепаховая шкатулка с благовониями: все, знаете ли, совершенно неподобающее чину и присутственному месту. Надо сказать, что Хариз был тот самый чиновник, который много нажился на Государевом Дне, но благодаря своей матери-колдунье избегнул правосудия.
Сели, стали беседовать. Хариз все знал о Даттаме: поздравил его с успехами в учении, — будущий, как говорится, опора трона, слуга народа, — и вдруг вынул из черепаховой шкатулки часы-яичко.
— Какую, — говорит, — гадость написали: будто вы эти часы сделали в насмешку. Мол, епарх отдает деньги в рост. Часы считают время, а он на времени наживается: и то, и другое неправильно…
Даттам побледнел и стал глядеть на гобелены. Говорили, будто Хариз решает за наместника все дела, городскому судье протоколы приносит на подпись пачками, а допрашивать любит прямо рядом с кабинетом, за красавицами, от которых рушатся царства. А господин Хариз взял персик и стал очищать кожицу. О слушатель! Разве справедливый человек, когда зубы крестьян почернели от весенних кореньев, будет есть тепличный персик?
— А что вы, — спросил секретарь Хариз, — думаете о механизмах вообще?
Даттам ответил:
— Разве можно улучшить совершенное? Государь установил церемонии, расчислил цены, учредил цеха и села. Если бы государству требовалось вдвое больше, скажем, фарфоровых ваз, то людей в фарфоровом цеху было бы вдвое больше, или работали бы они не треть дня, а две трети. Но государство заботится не о вещах, а о людях, которые делают вещи. Если ныне удвоить производительность труда, то куда же деть лишних рабочих?
— Это похвально, — сказал господин Хариз, — что в таком молодом возрасте вы думаете лишь о благе ойкумены. Я слыхал, вы построили водоотливное колесо… А вот епарх вашего цеха и в самом деле берет взятки. Ах, если бы такой человек, как вы, были на его месте…
И господин Хариз любезно протянул очищенный персик юному гостю. Надо сказать, что никто из мира людей подслушать этого разговора не мог. Но в левом углу на полке стояли духи-хранители; господин Хариз побоялся оскорбить небо и потому предложил персик, что на языке плодов значит «десять тысяч». Но Даттам был непочтителен к богам и сказал:
— А сколько получат мастера?
Господин Хариз удивился:
— Вы же сами заметили, что они больше трудиться не станут.
— Я подумаю, — сказал Даттам.
Тут глаза Хариза стали как дынные семечки.
— Э, господин студент, что ж думать над очищенным персиком? Сейчас не съешь — через час испортится.
Даттаму делать было нечего, он съел персик и откланялся с подорожной.
Только ушел — из-за гобелена с красавицами вышла старуха, мать Хариза. Цоп, — косточку от персика, бросила ее в серебряную плошку, посмотрела и говорит:
— В этом юноше три достоинства и один недостаток. Достоинства таковы: душа у него — пустая: вечно будет желать, чем наполнить. Любит число и разум: людей жалеть не будет. Таит внутри себя беса, — вечно, стало быть, будет снаружи… . Недостаток же один: судьба его — с Рехеттой и твоими врагами. Он в душе решил: ты его сделаешь епархом цеха, а он тебя обманет…
А у господина Хариза был близнец, только он сразу после родов умер. Старуха кликнула близнеца, пошепталась с ним, стукнула в лоб косточкой от персика:
— В златом дворце — златой океан, в златом океане — златой остров, на златом острове — златое дерево, на златом дереве златые гранаты, в златом гранате — златой баран, в златом баране — покой и изобилие… Иди к тому океану, принеси мне того барана. А при входе предъявишь пропуск Даттама.
По приезда Даттама вызвал к себе начальник училища и спросил:
— Господин студент, отчего вы отлучились накануне экзаменов?
— Но вы мне предоставили отпуск для устройства домашних дел, — изумился Даттам.
Начальник училища выпучил глаза и закричал:
— Как вы смеете такое говорить! Никакого отпуска предоставлено не было! Самовольно покинув училище, вы лишили себя права сдавать экзамены!
Даттам кинулся к Харсоме. Того не было. Даттам побежал к Арравету. Арравет принял его в гостиной: шелк, как облачная пелена, не стены — золотая чешуя, в левом углу сейф — золотой баран с драконьим глазом. Арравет написал письмо начальнику училища, запечатал и отдал Даттаму:
— Этот дурак не знал, кому чинит гадости. Успокойся, завтра же тебя восстановят!
Помолчал и добавил:
— Эти негодяи, приспешники Падашны, думают, что им все позволено. Но нельзя безнаказанно издеваться над законами судьбы и природой человека.
— А в чем природа человека? — спросил Даттам.
Арравет допил вино, распустил золотой шнурок у шеи:
— Человеку свойственно стремиться к собственности, и люди объединились в государство затем, чтоб оно гарантировало каждому сохранность его имущества.
Даттам расхохотался.
— Вы напрасно смеетесь, — сказал с досадой Арравет.
— Это не я, — возразил Даттам, — это государь Иршахчан смеется.
Арравет помолчал, вдруг кивнул на барана в углу:
— Полевка — не мангуста. Наследник Падашна — не Иршахчан. Вот, допустим, господин Хариз. Кажется — словно чародейством человек на свободе. Но в столице чародейства давно не бывает. А на самом деле каждый шаг его известен. И делам наследника опись готова.
— Да, — сказал Даттам, — уж больно народ на них жалуется.
Арравет даже рассердился:
— Народ — это что! и уронят, и наступят… От собачьего лая гора не обвалится… А вот что в Варнарайне берут — да не дают, крадут — а не делятся…
Помолчал, а потом:
— Законы природы нельзя нарушать вообще:. А законы общества нельзя нарушать безнаказанно. Можно долго голодать или болеть, но потом придется выздороветь…
Вышли в сад. Заколдованный мир: высятся стены там, где по описи пустошь для выездки лошадей водяные орхидеи струят изысканный аромат, на воде резной утячий домик… Даттам вздохнул и спросил:
— А сколько, господин Арравет, под вашим садом земли?
Арравет ответил:
— Вдвое больше, чем под шестидворкой. Целых полторы иршахчановых горсти.
А пока Арравет и Даттам гуляли по заколдованному саду, в саду государевом двое стражников близ златого дерева развели костерок и принялись, чтоб не пропадало время, вощить башмаки. Вот один из них, молодой и из деревни, обтоптал башмак, поглядел на дерево и говорит:
— А чего врут? В гранате, мол, баран, в баране — изобилие. Нет тут никакого златого барана, один златой гранат.
— Дурак, — отвечает ему тот, кто постарше, с усами, как у креветки. Баран — это же символ.
— Символ чего?
— Изобилия.
— А гранат?
— А гранат — символ барана.
— Не вижу я барана, — вздохнул деревенский.
Вот они вощат башмаки и пьют вино, и вдруг деревенский как закричит:
— Вот он, баран!
Однако, то был не баран, а просто соткалось из воды одноногое и одноглазое — и — ужом по дереву. Усатый стражник онемел, а деревенский схватился за лук и выпустил одну за другой, по закону, три гудящие стрелы: с белой полоской, с желтой полоской, с синей полоской. Злоумышленник вскрикнул и исчез. Подбежали — нет никого, только валяется персиковая косточка, да пропуск в сокровищницу, как дынная корка. Креветка подобрал этот пропуск и вдруг говорит:
— Да я же этого человека знаю! Как есть колдун.
А младший пересчитал гранаты и говорит:
— Гранаты все на месте. А вот интересно знать, можно украсть барана без граната? Или гранат без барана?
Вечером Даттам вернулся к Арравету. Вошел в аллею: меж резных окошек свет, на террасах копошатся, как муравьи на кипящем чайнике, желтые куртки… Даттама притащили в гостиную, там все вверх дном, сейф в виде золотого барана раскурочен, и лицо у Арравета, как вареная тыква. Один стражник пригляделся к Даттаму и вдруг ахнул:
— Стойте! Это ж колдун! Хотел стащить золотой гранат с дерева справедливости, да растаял в воздухе. Только с документом чары ничего не смогли поделать.
— Ага! — говорит начальник с синей тесьмой. Ясно, откуда у хозяина столько золота, и кому этот студент таскал гранаты.
Арравет засмеялся и говорит:
— Ты еще передо мной поползаешь, желтая крыса. А колдовства не бывает.
Начальник ухмыльнулся и говорит:
— Собирали губкой золотую воду… Стали выжимать, а она пищит: «Мое, мое…» Откуда ж твое, когда государево?
Размахнулся и ударил Арравета ногой в живот. Тут за стеной закричали, — глядь, стражники волокут старшую жену конюшего, — полосы паневы разошлись, из прически сыпятся шпильки. А за ней — командир стражи несет восковую куклу в белом нешитом хитоне.
Командир сел за стол и стал заполнять протокол: колдовали, наводили порчу на наследника. Женщина заплакала:
— Это не наследник, это соседка… Он мне изменял, — и показывает на мужа.
— Нарушение супружеской верности — запишем. Только шурин ваш уже показал, что материя на кукле — с подола светлейшего наследника…
Арравет закричал:
— Женщина, что ты наделала!
Тут охранник, державший Даттама, увидел, что все заняты, и наклонился, чтобы поднять с полу шпильку с изумрудом. А Даттам выхватил у него с пояса кинжал, скакнул на яшмовый стол, на подоконник, вышиб наборное стекло, и в сад, а в саду — в пруд. Обломил камышину, нырнул под утячий домик, и сидел там до следующей ночи, пока в сад не пустили народ посмотреть, как карают людей, подозреваемых в богатстве. А стражники решили, что колдун ушел по воздуху, как из государева сада.