Но приняли они нас в целом дружелюбно: соседка тетя Тоня пришла знакомиться с пирогами и многое об окружающих порассказала, молочница тетя Шура любезно предложила брать у нее молоко, а живший через два двора общительный пенсионер дядя Володя раз в неделю приходил поговорить с моим мужем о Магнитке. Кроме того, безотказный Ростислав пришелся по душе всем, кто любил «стрельнуть» трешку до получки.
— Вот это человек! — говорили о нем у местного питейного ларька — Золото!
Он устроился инженером в «Туларемстройтрест», а я сидела дома с детьми. Так и зажили мы себе потихоньку в резном домике под сенью «африканских» кленов.
Николай — Ростиславу
пос. Карагайлы, 25 сентября 1972 года
Дорогой Ростислав!
Письмо твое от… (чисел ты обыкновенно не ставишь) получил 21-го сентября. Был рад ему, мысленно побывал у вас в Туле, в той русской избе о четырех углах, где всегда ждет меня мой искренний друг. Я благодарен тебе, я получил, благодаря твоей заботе, бандероль с немецко-русским словарем. В тот же день я должен был получить еще одну посылку из этого же магазина, куда заказал еще словари и учебники. Но, увы! Формально я мог бы жаловаться в органы Прокуратуры на незаконное лишение меня права получать книги из Посылторга (единственно разрешенный здесь путь приобретения книг). Но, Бог с ними! Я и раньше ни на что не жаловался, на что можно было бы и притом законно. Все это мелочи; на них и следует смотреть как на нечто малозначащее. Жаль только, что эти мелочи имеют странную способность задевать что-то больно внутри. Но я стараюсь думать о времени другой моей жизни, которая когда-то наступит, и, может, мне будет даже стыдно за моменты малодушия и слабости по пустякам. «Gott ist unsere Zuversicht und Starke»
По-русски слова эти звучат несколько иначе, чем в немецком переводе. Там, кажется, сказано «Скорый Помощник в бедах наших», а тут «Уверенность и Сила, помощь
в великих бедствиях, которые мы переживаем». Так может выразиться только тот, кто глубоко это на себе прочувствовал.
Я надеюсь, что однажды все же мы встретимся, не знаю, когда это будет, но будет. Правда, меня часто посещает одно странное ощущение, или предчувствие и объяснить его я никак не могу. Я еще не отбыл этого срока, а почему-то уже представляю, как буду отбывать новый. Это, разумеется, не исключено при существующем отношении к нам. Да и прежняя судимость и т. п. Здесь не будет ничего удивительного, и к этому надо быть готовым. Вообще нужно быть всегда готовым страдать, если решился идти по стопам своего любимого Учителя. Я думаю часто о небезызвестном Павле Тарсянине. Даже он, «сильный в слове и делах», мужественно несший на своих плечах тревоги и слабости сотен людей, уставал. И только при виде братьев, как сам пишет, «ободрился духом». Вот и я, немощный, так бы хотел увидеть всех вас, хотя бы ненадолго!
Так вот, если меня посещают описанные выше предчувствия, то я объясняю их тем же, — устал. А вообще, как я заметил, мои предчувствия чаще всего не оправдываются.
Вы с Ниной строите предположения о каких-то изменениях или облегчении моего положения. Нет, этого не будет. У меня не такая статья. Так что, давайте смиримся с мыслью, что мне придется оставаться здесь до января 1974 года.
Ах, Ростя, милый мой друг. Вот сегодня воскресенье, лежал-лежал я на траве, дышал воздухом (уже совсем осенним), принимал и впитывал драгоценные солнечные лучи, может быть, последние в этом году. А потом поднялся и решил написать тебе.
Все твои письма у меня пронумерованы и прошнурованы. Они со мной, в них — твое настроение, сила, соучастие. Спасибо тебе.
Привет Нине и деткам.
Оставайся с Господом, до встречи.
P. S. Здесь трудно наблюдать смену времен года, потому что вокруг нет деревьев. По календарю — осень.
Кроме заместителя прокурора товарища Нормагамбетова, сидевшего за столом при всех своих лычках и лампасах, в углу спиной к окну разместился еще некто невысокий и рыжий, чье лицо почти не проявлялось на фоне оконного света. Нормагамбетов задавал вопросы, а рыжий молчал, только иногда вступал в разговор.
Николай получил предписание явиться на допрос в районную прокуратуру после обыска, в результате которого у него изъяли шестьсот наименований самиздатовских книг и брошюр религиозного содержания.
Несколько месяцев назад гэбэшники пробовали прицепиться к нему за Библию, изданную в Женеве. По тем временам это было серьезно! Как могла попасть к советскому гражданину книга женевского производства? Майор Миронов и некто Кривошеев по этому поводу допрашивали Николая часов десять.
— Понимаете, Николай Назарович, — говорили они, — мы имеем полное право у вас эту Библию изъять, потому что она издана не в СССР. Но мы ее вам возвращаем, пользуйтесь, раз вы человек религиозный. А теперь давайте просто побеседуем.
Беседа была о том, каковы взгляды Либенко на государство, на общество. Оказалось, что к государству он относится лояльно и взгляды его на общество довольно прогрессивные.
— Есть, однако, люди, которые нам много приносят беспокойства, — поделился Кривошеев с Либенко своими проблемами. — В частности, баптисты-инициативники. Выпускают подпольную литературу всякую. Станции Дарий, Жарык — знаем, что где-то там. А где точно, пока не прощупали.
— Я-то здесь причем, — сказал Николай.
— Ну, вы все-таки человек тоже верующий, съездите к ним, подружитесь как-то, может что и узнаете и тем, как патриот, государству поможете.
— Давайте обрисуем ситуацию, — хмуря свои подвижные брови начал Николай, — Вот я поехал в Жарык, подружился и узнал, у кого там ротапринт спрятан. Ну, и вам передал. Что вы будете с тем человеком делать?
— Ну, конечно, он будет привлечен к уголовной ответственности.
— Значит, вы его осудите лет на пять, а у него, поди, пятеро детей, и я буду причиной их страданий?
Не получив ответа, он поблагодарил за возвращенную Библию и наотрез отказался помочь государству. На прощание Кривошеев пригласил его приходить в любое время. Так и сказал, что очень будет рад, если Николай передумает и придет.
Во время допроса в прокуратуре Нормагамбетов расспрашивал Николая о его связях в Целинограде, о печатании книг и прочих крамольных вещах. Обычные вопросы, обычные ответы. Николая почему-то раздражал рыжий человек без лица.
— Кто вы такой вообще-то? — спросил он довольно резко, когда тот в очередной раз влез со своими уточнениями, — я понимаю, товарищ Нормагамбетов в форме и на двери ясно написано, что он заместитель районного прокурора. А вы — кто вы, что задаете мне свои вопросы?
— Я следователь областной прокуратуры, — ответил рыжий деревянным голосом.
— Как ваша фамилия? — поинтересовался Николай строго.
Тот что-то промычал в ответ.
— Повторите! — потребовал Николай.
Снова мычание. Николай махнул рукой и всем корпусом развернулся к Нормагамбетову. Таинственный следователь вышел из-под защиты оконного света, подошел к Николаю вплотную и сунул ему в лицо записную книжку, изъятую при обыске. Он держал ее крепко двумя руками, будто боялся, что тот вырвет свою книжку из его рук и съест.
— Что значат эти буквы «Д» и «Ж» над цифрами? — спросил он.
Буквы «Д» и «Ж» означали, разумеется «десятина» и «жертвенные», но Николай посчитал, что следствию это не будет интересно.
После того на протяжении пяти месяцев ему пришлось регулярно посещать областную прокуратуру, пока в июле 1971 года он не узнал, что против него возбуждено уголовное дело по статье 130 части второй УК СССР «Нарушение закона об отделении церкви от государства». Статья эта сама по себе ничего об уголовном деле не говорила. Был специальный бюллетень Верховного Совета СССР, разъясняющий, что следует подразумевать под нарушением закона об отделении церкви от государства. Он содержал пять пунктов. Николаю инкриминировался пункт Б «Массовое изготовление и распространение литературы, призывающей к нарушению закона об отделении церкви от государства». На вопрос, можно ли считать двадцать экземпляров «Стремления» массовым распространением литературы и где там находится призыв к нарушению указанного закона, никто не дал ответа.
Суд был открытым. Все наши сидели в зале, слушая, как обвинитель уверенно рассказывает о злодеяниях Николая, который не только издал восемь номеров «Стремления», но и проводил анкетирование молодежи, а потому действительно заслуживает не менее как пяти лет лагерей. Тихонович прерывал эту речь громкими насмешливыми замечаниями, и прокурор пару раз просил удалить его из зала. Адвокат подсудимого, Анохин, сам бывший судья, хромой, с хриплым голосом, говорил не так складно, но было ясно, что ни по одному пункту дело не тянет на уголовное. В перерыве наши женщины обступили двух народных заседателей, пытаясь убедить их, что Николай не преступник, что у него трое детей и вот-вот родится четвертый, но те, сочувственно кивая головами, отвечали: «Да, ясно, девочки, что он не преступник, только на направлении в углу уже написано, сколько ему дать».
Так и вышло. Судья зачитал приговор и ушел. Ушли все, кто был в зале, только верующие остались, обступив Николая и держась за руки. Время шло, но никто не приходил, будто все забыли о нем. В конце концов, Николай сам вышел в коридор, где за столиком с лампой скучала молодая секретарша.
— Девушка, — сказал он, подходя, — меня тут осудили… что дальше делать-то?
— Сейчас позвоню, — пообещала она.
Часа в четыре к ступеням здания суда подъехал воронок. Дверь открылась.
— Садитесь, — сказал сопровождающий.
Николай потом говорил, что почему-то сильнее всего запомнил тот момент, когда уже в дверях машины на прощание оглянулся. Он увидел, как во всех провожающих его глазах вместе со слезами светились капли закатного зимнего солнца, которое необычно ярко светило им навстречу от самого горизонта.