Лиана тогда пошутила, что никто еще не плакал над ее картинами.
Николай — Ростиславу
пос. Карагайлы, 27 января 1973 года
Мир тебе и дому твоему, друг мой!
Несмотря на то, что ты не вовремя отписал мне, я был несказанно счастлив получить твое последнее письмо. Однообразие и монотонность моей жизни изредка прерываются глотком свежего воздуха, который врывается сюда в виде писем. Тогда моя внутренность несколько разжимается, как если бы кто снимал резинку с горлышка, и мне становится легче. Я будто бы у вас побывал!
Да, Ростинька, значит, у тебя много было встреч и впечатлений от них. Искренне радовался, читая твои строки.
С благодарностью я получил и письмо Нины. С небольшим опозданием отвечаю как раз под завывание рассвирепевшей казахстанской бури, беснующейся нынче в этом уголке Вселенной.
Мы не выходим на работу по причине буранов уже восьмой день. Несмотря на то, что живу в этих краях уже тринадцатую зиму, я все еще не привык, я все еще южанин. Порой мне очень хочется любой ценой уехать отсюда, так все надоело.
Теперь, что касается тех «преимуществ», которые мне полагаются в связи с наступлением половины срока и о которых ты хочешь знать подробнее. Теперь я имею право получать три посылки через определенный срок плюс дополнительное свидание. Вот и все.
Много думаю о детях. Люблю я их, души в них не чаю, только бы выросли они добрыми людьми. Не могу смириться с мыслью, что в таком раннем возрасте они остались без отцовского присутствия. Мирослав и Лена уже школьники. Владику пять исполнилось. Названный в честь тебя Ростислав, младшенький мой, уже ходит. Голубоглазый и светловолосый. Очень хорош!
Четырнадцатого числа приезжала Люся с Владиком ко мне на свиданку на трое суток. Люся хорошо выглядит. Я сказал ей об этом, она смеется, говорит — благодаря детям. Владик — этот курносый сын мой — совсем не признает своего папу. Всякий раз, когда я ласково называл его «сынок», он, надув губки, поправлял меня: «Я не сынок, меня зовут Владик». А на вопрос: «Возьмешь ли ты меня к себе домой?» — он упрямо мотал головой… Вот так, половина детей моих меня не знает.
Эти три дня мелькнули и рассеялись, как дым. Я снова один. Когда простились с Люсей, видел, как она шла и утирала слезы. И что я могу сделать для них? Пишу письма, для малышей рисую, для старших сочиняю рассказы, чтобы хоть что-то от отца у них было. Конверты получаются толстые, и я рад, что их с нетерпением ждут.
Уже поздно, пора по уставу и спать ложиться, а я все думаю о тебе, и мне хочется найти для тебя какие-то особенные слова. Наверное, о свободе.
Трудно описать то состояние, которое здесь переживает человек. Почему-то невыносимо хочется взобраться на ближайшую сопку, стать лицом к небу, вздохнуть глубоко, а потом броситься и бежать вниз, бежать, куда глаза глядят. Но, оказывается, это НЕВОЗМОЖНО. Мне кажется, если бы я был сейчас свободен, то каждая минута жизни была бы у меня на вес золота.
Ты пишешь, что я много трудился на воле. Нет, Ростя, я всегда чувствовал и чувствую, что ничего не сделал или сделал мало, весьма мало. Но ты трудись, пока еще день.
Я и здесь стараюсь максимум пользы получить для себя из обстоятельств. Сделать это трудно, так как диапазон общения чрезвычайно узок.
Очень жду писем от вас. Господь с вами.
P.S. А буран на улице все сильнее и сильнее. Так гудит, так воет! Боюсь, что он задержит почту, и когда доплывет до вас это письмо, не знаю.
Со временем мое здоровье поправилось, и я устроилась на работу — кастеляншей в большой парикмахерской в центре города. В мои обязанности входило обеспечивать мастеров чистыми простынями и полотенцами. Это было не так уж хлопотно, и нередко, сидя в своем закутке с бельевыми шкафами, я что-нибудь читала.
Идти работать мне посоветовала Анна Ефимовна. Ей почему-то казалось, что я женщина ученая и не должна сидеть дома. Подозреваю, что, как истинной, бескомпромиссной хозяйке, ей попросту хотелось остаться на кухне одной.
Каждое лето мы ездили на Украину навещать родных. Там за право закармливать внучек клубникой, варениками с вишней и сдобными пирожками вели борьбу сразу три сердобольные бабушки. Что касается наших встреч с родителями, то они были какими-то формальными — разговора по душам все еще не получалось. Когда Ростислав попытался однажды вернуться к дискуссии десятилетней давности, отец Николай вдруг вспылил, вышел из комнаты и, обратившись к Анне Михайловне, сказал, не понижая голоса:
— Купи ему билет, пусть едет к себе в Тулу.
С тех пор они долго не виделись. Ростислав считал, что раз отец сам выставил его из дома, то сам должен и пригласить в этот дом. Последовала пауза длиной в два года и однажды ко дню отцовского рождения Ростислав послал ему большую коробку с тульским пряником. Среди множества других, более заметных, подарков пряник этот как-то потерялся и долго дожидался своего часа на буфетной полке. А когда, наконец, коробку раскрыли, из нее выпало письмо. Отец Николай взял его и вышел в сад.
«Не странно ли, папа, — читал он, сидя в той самой беседке, где мы когда-то разговаривали с Нюрой, — что твои безбожные зятья, которым глубоко безразлично, чем ты живешь, могут каждый день видеть твое лицо и говорить с тобою о каких-то малозначащих вещах… А я, твой сын, твой верующий сын, для которого каждое твое слово имеет огромное значение, абсолютно лишен твоего внимания…»
Весь вечер взгляд старого священника был задумчив и даже печален. Ольга не преминула сообщить об этом брату. «Приезжай как можно скорее, — говорила она в письме, — папа болен и, кажется, ждет тебя…» Ростислав в тот же день взял в «Туларемстройтресте» отпуск за свой счет и ночным поездом уехал на Украину.
В доме на Изумрудной улице уже многое было по-другому. Отец Николай, видимо, чувствовал, что не долго ему осталось жить на этой земле. Большую часть времени он теперь проводил в комнате, когда-то бывшей библиотекой. Теперь эту угловую комнату, где я однажды впервые беседовала с Ростиславом, переоборудовали в спальню. Все лишнее вынесли, остались только иконы на стене и лекарства на столике. Даже легкие тюлевые занавески с окон были сняты, потому что они задерживали свет. Ему хотелось света.
Ростислав вошел и увидел отца. Он был в белой рубахе, совсем худой, очень постаревший. Через эту зримую телесную немощь, однако, по-прежнему проступали душевная крепость, сила. Странным казалось его внешнее сходство с Николаем Либенко, которое отмечали все. Ростислав поцеловал его и сел у кровати. Они молча смотрели друг на друга, и в родительских глазах не видно было ничего, кроме любви.
Через три дня, перед самым отъездом Ростислава, произошло главное. Отец Николай, прощаясь, дал сыну знак придвинуться ближе. Потом приподнялся сам, сколько мог, взял его за плечи и проговорил еле слышно: «Ну, что же, веруй, как тебе дано. Главное — ни в чем не уступай им… этим атеистам. И никого не бойся». Его руки легли на сыновнюю голову, и последние слова он сказал в полный голос: «Мое тебе отцовское благословение…» Поцеловал Ростислава и перекрестил его.
В эту же зиму в больнице отец Николай умер.
С тех пор прошли годы, многие годы. Как-то раз я шла домой по вечерним тульским улицам и думала о своих близких, о тех, с кем свела меня жизнь, о тех, кого я любила. Да, люди — это дары, и каждый надо принимать с благодарностью! Тусклыми кристалликами лежал вокруг умирающий мартовский снег. Смеркалось, и землю окутывал туман, необыкновенно легкий, прозрачный, словно белый капрон. Он позволял видеть, как сверху от фонарей в нем растекаются медленные потоки неонового света, и это было необычно. Еще не потеплело после зимы, но мне казалось, что дышится уже по-весеннему сладко.
Мои старшие девочки были уже почти взрослыми, но материнских забот у меня по-прежнему не убавлялось. Несмотря на твердую уверенность в том, что мой поздний ребенок, маленькая Лилия, станет последним младенцем в нашей семье, Бог дал мне еще одну, хоть и не мною рожденную, малышку. Я думаю, что у каждой женщины может быть хотя бы одно такое дитя, подаренное ей не природой, а провидением. Где его найти, подскажет ангел. Вместе с кудрявой Диной число моих дочерей равнялось пяти. А когда любопытствующие спрашивали у Ростислава, как ему живется на таком сугубо женском острове, где даже кошка и собака именуются Юлькой и Ладой, он отвечал без всякого лукавства: «С большим комфортом!»
Я шла, спрятав ладони, как в муфту, в рукава пальто. То и дело попадались еще стянутые ледяной пленкой лужицы, но северный ветер уже никого не мог обмануть, и даже воробьи чирикали про завтрашнее тепло.
Как пролетело время, как изменилась жизнь! Все вокруг — другое, даже номера автобусов, не говоря уже о заголовках газет. Верить в Бога нынче разрешается всякому, правда, в этом вопросе общество по-прежнему тяготеет к единообразию. Может быть, потому, что еще не привыкло к свободе? Или видит в этом залог единства? Да нет, в прошлые дни у всех по-разному верующих и у всех бунтарей было гораздо больше общего. По крайней мере, все мы тянулись друг к другу.
Погруженная в эти мысли, я прибавила шагу. Становилось зябко.
Последний телефонный разговор с мамой получился довольно необычным. Я звала ее к себе насовсем, и она, вопреки своей старой традиции, почти не возражала. Трудно оставаться одной в старости! Боясь упустить момент, я увлеченно рассказывала ей о саде, полном летом яблок и малины, о внучках, у каждой из которых обнаруживались какие-то мне одной ведомые черты и таланты. По маминому голосу было ясно, что ей очень хочется всех нас увидеть.
Ах, мама, мама. Чем больше я думала о ней, тем сильнее мне хотелось оказаться рядом, обнять ее колени и молчать, молчать, ни о чем не спрашивая, ничего не доказывая, не ожидая. Быть понятым — не единственный вариант счастья на земле, если хочешь любить.