— Грейся.
— Спасибо тебе, — по-своему понял его Давыд. — А я уже два раза бежал, и все неудачно. Невезуч я в жизни, Филимонов.
— Да и я тоже… не очень-то.
— Но, однако, я на свою жистянку не жалуюсь. Хоть и не очень она была… Пожить хочется. Знаешь, примета такая есть, если человек хочет жить, значит — будет жить.
— Это верно.
— Еще как! Поживем! Еще побрыкаемся!.. А если что… У-у-у!
— Больно?
— Сил нет. У-у-у.
Он повалился на спину, крепко сжав кулаки, стучал ими по земле. Затем притих. Филимонов молчал, не решался его беспокоить. Осторожно выполз из шалаша, стал собирать хворост. А когда вернулся, Давыд спал. «Можно ли спать с мороза-то?» — обеспокоился Филимонов, однако будить не решился. Снял полушубок, затем — пиджак и пиджаком прикрыл Давыда. Но только прикоснулся, Давыд сразу же проснулся.
— А-а? Что?
— Прикройся, потеплее будет.
— А-а. Спасибо… О, мать родная!
Осторожно сел, аккуратно приподнял пиджак, посмотрел на ноги. Они опухли, и теперь на них едва ли натянул бы стеганки.
«А в чем же идти?» — подумал Филимонов. И, наверное, это же самое подумал Давыд, потому что он посмотрел на Филимонова и спросил:
— А?
— Н-да, — покачал головой Филимонов.
— Красиво!
«Что же делать? — обдумывал Филимонов. — Что-то надо делать. Так нельзя».
Давыд весь горел. Лицо его было влажным, под глазами проступили капельки пота.
«Надо идти в деревню. Ведь он совсем болен».
И тут же Филимонов вспомнил, как всего час-два назад чуть не наткнулся на постового. Совсем рядом был. Он и сейчас, вспомнив это, покачал головой, недоумевая, как это пронесло. Просто чудо! А такие чудеса дважды не повторяются. Час минешь — и век живешь!..
Сняв валенки, положил, их к огню: тоже надо было хоть немного обсушиться. За всем случившимся он как-то и позабыл о себе.
А Давыд то засыпал, как бы проваливаясь в этот сон, то начинал метаться, что-то тихо и быстро шепча. Пригнувшись, Филимонов разобрал:
— Пошла, пошла! Братцы, сюда! Ко мне! Лава, лава пошла! Лава!
— Давыд, Давыд, — потормошил его Филимонов.
— А? — Давыд очнулся.
— Ты что? Приснилось что-нибудь?
— Не знаю… А что, я бредил?
— Говорил что-то.
— Ну да?.. Начинается…
Он дышал как после быстрого бега, открытым ртом. И чувствовалось, воздуха ему все равно не хватает.
— Худо? — спросил Филимонов.
Давыд долго молчал, как-то весь насторожась, будто приготовясь к чему-то. Затем сказал шепотом:
— Связал я тебя по рукам и ногам.
— Это почему же?
— Да так… Подарочек… Послушай-ка, Филимонов. Пока не поздно… Мотай отсюда.
— Как это? — не понял Филимонов. — Оставь меня.
— То есть как?
— Там, где я в последние дни находился, ребята с тифом лежали.
— Ну так и что?
— А то, что нас одна вошь ела.
«Вот оно что!» — наконец понял Филимонов.
— Ты это… брось! — рассердился Филимонов. — Чтоб я больше не слышал? Понял? Не мели! А если бы я такой лежал?
— Так ведь не ты!.. И куда я с такими ногами? Ты посмотри-ка.
— Ну и перестань! — завопил Филимонов. А сам лихорадочно думал: «Худо!.. Худо! В деревню надо идти. Одежонку достать, обувь. Без этого не обойтись. Может, где-то пристрою его… На мельницу — нельзя, в Замоицу нельзя. Везде немцы…»
— Вот что… Все же придется мне идти. А ты тут полежи, — поуспокоившись, поразмыслив, прикинув и так и этак, сказал он Давыду.
Давыд сразу же сел, бегло глянул на него и усмехнулся:
— Фарисей ты!.. Иди! Я же сам предложил тебе, иди. Только слова-то не подбирай, говори сразу.
— А ну, обувайся! — подскочив к нему, в ярости закричал Филимонов.
— Что?
— Обувайся давай! Понесу! Поволоку! На себе потащу, на горбушке! Обувайся!
— Перестань ты!.. Ха, — смутился Давыд. — Что ты, в самом деле.
— Нет, почему же, давай! — не мог успокоиться Филимонов.
— Ты прости меня, слышишь, — попросил Давыд. — Прости, Митя. Ослаб я, измотался. Из веры к людям выбился, не знаю, что плету.
— А не знаешь, так и не говори, что не знаешь!
— Прости!.. Дай руку!
— Да ладно уж… Идти мне надо, сам соображаешь.
— Фрицы там. Это все равно, что в волчью пасть.
— Без одежды не просидим.
— Не могу тебе обузой быть. Не хочу! По рукам и ногам свяжу.
— Надо идти.
И как только Филимонов решил, он сразу вроде бы позабыл об опасности — она как-то сместилась, потеряла значение. Теперь его заботой было побольше наломать для Давыда хвороста, чтоб не погас костер в его отсутствие.
Он свалил хворост в большую кучу у лаза в шалаш, так, чтобы Давыд мог свободно достать его.
— Ну, грейся. Я постараюсь недолго.
— Спасибо… У тебя есть бечевка?
— Зачем тебе?
— Чуни завяжу. Оставь… Хотя бы примерно в какую сторону самая ближняя деревня?
— Да вот здесь. Кипрово. Но там вроде бы сейчас тоже немцы.
— Погоди. Присядь.
— Некогда. Скоро светать начнет.
— Ничего, присядь. Говорят, это хорошо на дорожку.
— Потом посидим. Побежал.
— Ну, прощай.
Филимонов выбрался из шалаша, прикрыл лаз еловым лапником. Отойдя немного, остановился, чтобы получше запомнить местность и не плутать на обратном пути. Поудобнее пристроил винтовку за плечом, поправил шапку.
«Куда идти? — прикидывал, раздумывая. — Сейчас, пожалуй, все едино. Пойду домой. Если повезет, заодно своих проведаю».
Как ни торопился, как ни старался Филимонов, но к своей деревне он вышел на рассвете.
Погода к этому времени изменилась, подул ветер, заволновались, зашушукались ели, повалил снег. «Это не худо, — подумал Филимонов. — След заметет».
Вокруг их деревни леса большого не было, в основном кустарник, по сырым низинам он вплотную подступал к огородам, упирался в изгороди. Они здесь были сделаны из хвороста, высокие, плотные, может быть поэтому их называли по-древнему — «тыны».
С Тоськой у Филимонова было условлено так: если никого нет в деревне — на чердаке оконце не занавешено. В хорошую погоду это легко можно было различить издали, еще из-за ручья.
Напротив огорода Филимоновых по ольшанику рос можжевельник. Сейчас он стоял пригорбившись, попридавленный снегом. Перебегая от куста к кусту, Филимонов прокрался к самому тыну, выглянул из-за него.
Оконце на чердаке было открыто. На всякий случай немного выждав и прислушавшись, раздвинул хворост, пролез в огород и, пригибаясь, пошел вдоль тына: не стоило лишний раз попадаться на глаза соседям! За двором, откуда подходил Филимонов к избе, трепыхалась на веревке какая-то обледеневшая тряпка, прислоненные к стене хлева, стояли Сережкины санки.
Он был уже неподалеку от крыльца. В избе стукнула дверь, открывшись в сени, проскрипели промерзшие половицы, звякнула щеколда, и на крыльцо вылез мужчина в белой нижней рубахе и зеленых галифе. Остановился, зябко поеживаясь, зевнул, глянул в сторону Филимонова и… обмер. Так он стоял несколько секунд, затем скорехонько пошарил-пошарил позади себя, толкнул дверь и ринулся в сени.
«Полицай!» Филимонов выстрелил, не целясь. И попал — слишком малым было расстояние. Полицай вскрикнул, переломившись в пояснице, стал заваливаться на спину, грабастая по косяку.
По всей деревне тотчас захлопали двери, грохнул выстрел, послышались суматошные голоса: «Партизаны, партизаны!» Забегали, затопали. Но пока суматошились там, пока разбирались, что к чему, Филимонов уже успел выскочить за тын, оттуда — в кусты. И сразу свернул вправо, подумав, что нельзя бежать старым следом, чтобы не вывести полицаев на Давыда. Он побежал в сторону деревни Забор.
Впереди был пригорок, за ним — луг, а дальше густой кустарник. На пригорке снег посмело ветром, бежать было легче. Но его сразу же заметили из деревни, начали стрелять. Что-то кричали. Выбравшись на самый горб, он в первый раз оглянулся и увидел, что от огородов за ним бежит человек семь, но розно, некоторые уже заметно поотстав, и почти все в одних рубахах, как были со сна. «Ага, так вы далеко не побежите», — подумал Филимонов. Он выстрелил. Полицаи попадали в снег. «Вот-вот, освежитесь». Он перезарядил винтовку и побежал дальше. Когда оглянулся во второй раз, кое-кто из погони уже остановился.
Его будто хлестнули по ноге. Он споткнулся и упал на руки, потеряв равновесие. Но сразу же вскочил и заковылял, припадая на правую ногу.
А позади сразу же заметили случившееся, закричали громко, обрадованно, глянул — бегут к нему. И он начал стрелять. Торопливо, озлобленно. Полицаи залегли, поползли кто влево, кто вправо, к кустам с этого голого склона. И когда он побежал дальше, не сразу поднялись — опасались. Этим он выиграл время.
Луг был не широк. На нем стояло два стожка сена. Передний совсем близко. И Филимонов направился к стогу, понимая, что тот прикроет его, и, пока полицаи доберутся до стога, может быть, удастся добежать до кустов. А там — посмотрим!
— Стой! — орали позади в несколько глоток. — Стой!
— Не стрелять! Живьем бери!.. Живьем его!
Филимонов метнулся за стог. И увидел, как всего в каких-нибудь двух-трех метрах от него до этого прятавшаяся за стогом девчонка лет десяти торопливо разворачивает запряженную в дровни лошадь, рвет вожжи, а сама, не оглядываясь, вопит, обезумев от ужаса: «А-а-а!» На дровни накидано немного сена, несколько охапок.
— Подожди! — позвал Филимонов, поняв, что это спасение. — Подожди!..
Но девчонка, развернув лошадь, хлестнула ее, та сразу же рванула с места и понесла. А девчонка, упав на дровни, уцепясь за сено, на карачках полезла на него, и так шустро, стремительно, будто ящерица; из-под задравшегося платья мелькнули ее голые выше колен озябшие красные ноги.
— Подожди!
Но она была уже далеко. По ней стреляли.
Филимонов оглянулся. Он только теперь увидел, что у стога, еще держа в руках вилы, стоит… Демид Барканов!..
Демид не двигался, ожидая, что будет делать Филимонов, внимательно следил за ним глазами. Ничто не шевельнулось, не дрогнуло у него на лице. Так они смотрели друг на друга несколько секунд.