Егор прицелился и выстрелил по собачонке. И тогда с разных сторон защелкали беспорядочные выстрелы.
Егор не отстреливался, ждал, сидел у порога. Вниз, в землянку, вело несколько ступенек. Что-то шкворчало у порога, он взглянул и увидел, как под еще горячей гильзой тает снег. Стрельба прекратилась. Но к землянке не шли. Непонятно было, что они там мешкают. Вот прошли позади землянки.
— Обложили, — оглянувшись на Степана, сказал Егор. — Теперь хана!
— Я и сам знаю. Нашел все-таки, гад мосластый, этот Филимонов.
— Эй! — опять крикнули из-за ельника. — Сдавайтесь! Все равно не уйти. По-хорошему предлагаем, сдавайтесь!
— Не торопись, — шепотом сказал Егор Степану, будто его могли услышать. — Пусть ближе подходят. Патроны береги.
Он пил, громко глотая, и вода лилась ему на колени — он этого не замечал.
— Выходите, слышите! Зря сопротивляетесь!..
Егор схватил винтовку и остервенело, раз за разом, стал стрелять. Он стрелял по кустам, пока не кончилась обойма.
— Стервецы! — закричали из-за елей. — Сволочи! Продажные шкуры! На что надеетесь, мерзавцы?.. Много таких было!..
— Что молчишь? — толкнул Егор Степана. — Что примолк, испугался? Помирать боишься?
— Да и так жизни не было.
— До ночи только бы… Ночью они нас не удержат.
— А потом куда? Все равно не уйдешь, поймают.
— Потом…
Степана сильно толкнуло в плечо. Он даже не услышал выстрела. Просто звук пришел позднее, и сразу же перед глазами поплыли розовые круги. Степан охнул и упал.
— Попали, — очнувшись, сказал Степан. Он потрогал плечо и на ладони увидел кровь. — Вот, — растерянно и даже как-то недоуменно сказал Степан, глядя на руку. За это, длившееся минуту, замешательство, осаждающие подползли ближе. Теперь они простреливали почти все дальние углы землянки. Степан с трудом расстегнул полушубок.
— Перевяжи, — попросил Егора.
— Сам, — ответил Егор.
— Помоги.
— Сам давай.
Степан кое-как стянул полушубок и полотенцем, как мог, обмотал плечо. Попробовал натянуть полушубок, но не справился.
— Замерзну, — сказал Степан. — Подохнем, как последние скоты. Как крысы.
Но Егор молчал.
— Не уйти мне, — сказал Степан.
— Только бы ночи дождаться!..
— Уйдешь ведь? Убежишь? — спросил Степан. — Уйдешь, меня бросишь, — убежденно сказал, помолчав.
— Теперь ты не ходок, — как бы оправдываясь, ответил Егор. Он подполз к порогу и стал стрелять. Стрелял долго.
— Ну, убил кого-нибудь. Замолчали, — сказал с каким-то удовлетворением.
А Степан смотрел, как он стреляет, как нервно суетится, резко дергает затвор.
— Ни в кого ты не попал. И никуда ты не уйдешь, — сказал Степан. — Убьют тебя.
— Заткнись!
— А зачем жили? Чего добились? Что у нас есть?.. Нора! Одна нора! Я не хочу помирать. Я пойду. — Степан привстал. — Ты как хочешь, можешь оставаться, а я пойду.
— Ты что выдумал? — грозно спросил Егор.
— Я к ним пойду.
— Тебя убьют.
— Не убьют. Не тронут.
— В тюрьму запрут!
— Заслужил.
— Не пойдешь!
— Пусти!
— Сука! — Егор зло, наотмашь ударил Степана, и тот упал. — Я тебя сам пристрелю, иди! Я тебе горло перекушу, как курчонку.
— За что?
— Никуда ты не пойдешь!
— Ну, пусти… Разреши, — попросил Степан и заплакал. — Пусти, я тебя прошу, Егор. Пусти! Пожалей ребят моих, им отец нужен. Ради памяти сестры твоей пусти! Егор, умоляю тебя! Тебе же все равно, убежишь. А я погибну. Замерзну. Отпусти, а?
— Не пойдешь.
— Гад ты! Гад ползучий! Предатель! Подонешь тут. И ты никуда не удерешь.
— Вместе подохнем! Марш в угол!
Степан заполз за дверь. Он чувствовал, что кровь все сочится и он слабеет.
— Ну перевяжи хоть.
Но Егор молчал.
— Перевяжи! — крикнул Степан.
Егор выглянул за дверь, дернул затвор раз, другой.
— Кинь обойму, — сказал Степану.
Степан, приподнявшись, сел на ящик с патронами.
— Что, оглох? Кинь обойму!
— Нет, — тихо, но решительно ответил Степан. Здоровой рукой приподнял винтовку и направил на Егора.
— Дай обойму!
Рука Степана дрожала, а в глазах мутилось.
— Что? Ты что задумал?
— Не уйдешь ты теперь от меня, не убежишь, — сказал Степан. — Сдавайся!
— Положи оружие!
— Ты трус! Мерзавец! Ты оступился, а потом стал всех ненавидеть. Давыдка правду сказал, а ты…
— Брат! — взмолился Егор. — Опомнись, что ты!
— Звери мы! У зверей нет братьев. Волки!
— Стой! А-а-а!
Егор ринулся на Степана. Степан успел выстрелить. И потерял сознание.
Филимонов помнил теперь только одно: вот они, рядом. Всего в двух шагах, в нескольких метрах. Ясно было, теперь он их не упустит. Он сидел напротив двери, следователь чуть левее, забравшись на землянку, а третьего товарища Филимонов отправил в деревню за помощью, да чтобы срочно сообщили обо всем в район.
«Только не спешить, — думал Филимонов. — Не погибнуть сейчас, в самый нужный момент, это было бы слишком глупо».
Он не курил, хотя очень хотелось закурить и можно было одной рукой достать кисет, но не делал этого, чтобы не отвлекаться. Каждую секунду надо быть настороже.
— Баркановы, сдавайтесь! — крикнул следователь.
«Ничего, пусть посидят. Теперь они никуда не денутся, не уйдут», — думал и ждал последней, все решающей минуты Филимонов.
Когда Степан очнулся, Егор сидел у порога, винтовка лежала возле его ног. Уже смеркалось. В землянке было почти темно.
— Пить, — простонал Степан.
— Очухался? — спросил Егор. — Размазня! — И он зло сплюнул. — Судья!.. Даже убить не можешь. Стрелял бы, так уж насмерть. А теперь жди, когда скопытишься.
Степан опять заплакал. Он плакал от обиды, от своей слабости, оттого, что не смог справиться с Егором. Он теперь понял, что так и прошла вся его жизнь где-то на заднем плане. Ни своего голоса, ни своей воли. Где-то шла она кривыми, путаными тропками. Вели, как теленка на поводу.
«Теленок и есть теленок. Всю жизнь шел и теперь, как теленок, послушно иду к концу».
— Стреляй! — зло сказал Степан. — Хрен с тобой! Не боюсь я тебя. Стреляй! А я пошел!
Филимонов и следователь тащили Степана. Он не соображал, куда они идут и давно ли, поминутно терял сознание. А когда открывал глаза и в голове немного прояснело, чувствовал, как тяжеленные валенки, цепляясь, скребут по снегу. Рядом устало, гулко дышали Филимонов и следователь, но Степан не смотрел на них: не было сил повернуть голову.
Наконец они выбрались на светлый прогалок, опустили Степана на снег. Он ткнулся вниз лицом, щекой на заледеневшую давнюю колею, подумал: «Дорога».
— Тяжеленный все-таки. Сначала показалось, что одна только шкура, — зло сказал следователь, сняв шапку и вытерев слипшиеся волосы.
Степан лежал, не шевелясь. Кожа, кажется, припаялась к ледяшке, но не было сил повернуть голову. И не хотелось. Можно было хоть минутку, хоть чуточку передохнуть, не напрягаться, свыкнуться с болью.
— Тут нам еще топать да топать, — сказал следователь. Он прежде никогда не бывал в бою, в перестрелке, и был возбужден тем, что произошло с ним сегодня, никак не мог успокоиться. Поэтому ему хотелось говорить и говорить.
— Вот что, — вдруг перебил его Филимонов. — Ты оставь оружие мне. Да налегке беги до деревни. Пригони сюда подводу.
— Зачем это? Побредем понемногу.
— Не дойти ему.
— Потащим, пока сможем.
— Здесь прямо побежишь, а как до ручья доберешься, так направо, — будто не расслышав, продолжал Филимонов. — Обратно по следу вернешься.
— Ладно.
Степан слышал, как захрустел под быстрыми шагами снег. Он лежал, закрыв глаза, и все, что делалось вокруг, представлялось ему будто во сне. Казалось, что это не он лежит здесь на снегу, а кто-то другой, и Степан смотрит на лежащего со стороны.
— Сядь, — сказал Филимонов и потормошил его за плечо. Степан не ответил. — Садись, а то закоченеешь. Не спи!
Филимонов приподнял его, встряхнул. Степан простонал от боли. Но сел. Уперся ладонями в наледь.
Филимонов закурил. Степан глянул на него и подумал, что Филимонов мерзнет. Тот стоял ссутулясь, лицо было сосредоточенно, серьезно.
И Степан понял, что судьба его, жизнь оказались у Филимонова в руках. И он теперь этим распоряжался. И от него зависело, жить Степану или не жить.
— Подмораживает, — лишь чтобы что-то сказать, произнес Степан. Но Филимонов не ответил. Вроде бы не расслышал. — Филимонов, — тихо позвал Степан. — Мать честная! Ведь в тюрьму везешь, за решетку! Подумать только! Вот куда занесло! Сказать бы до войны об этом, не поверил бы! Разве думал…
И Степан заплакал. Близкие у него были слезы, горькие.
— Тюрьма — это тоже еще жизнь, — сказал Филимонов. — Отсидишь, выйдешь. Из могилы вот не выходят. За что ж вы, Степа, мальчонку-то моего, а? Ну, жену понятно. Жена взрослый человек. А его за что? Что он вам худого сделал?
Степан рухнул к его ногам, обхватил, прижался лицом.
— Прости!.. Прости ты меня, Федотыч!.. Прости!..
Филимонов ничего не сказал, пересилил себя. Он только щурился, глубоко и долго затягиваясь, курил.
Разлетаясь по сторонам, густо сыпались на снег горящие крошки.
ВЫБОР
Часть первая
Весть о том, что в восьмую квартиру к Савельевым вернулся сын, к вечеру разошлась по всему дому. И неудивительно, ведь во многих семьях тоже кто-нибудь находился в оккупации или был эвакуирован, и вот теперь, после снятия блокады, ждали их возвращения. А мой приезд как бы являлся сигналом — началось.
Первой к нам прибежала, конечно, Муська. Она узнала о случившемся от дворничихи, возвращаясь с работы, и примчалась как была, не заскочив домой, не переодевшись. В коридоре раздались сумасшедшие звонки, ей еще открывали, гремели щеколдой, а она уже кричала с лестницы: