В деревню пришли они в полдень. У деда Андрея в «окопе», в таком же погребе, как и у матери Василия, сложили мешки. Ребята, все еще горбясь — сразу не разогнуться, разошлись по домам. Василий посидел с дедом, покурил.
За три дня земля заметно подсохла, зазеленела трава. Кажется, еще редкая, маленькая, а посмотришь вдаль — поляны изумрудно-зелены. На деревьях лопнули почки, проклюнулись первые листья. Деревья, искромсанные, изуродованные, набирали силу.
— Ну, ты как решил, здесь будешь жить или куда подашься? — спросил у Василия дед Андрей.
— Пока что здесь, — ответил Василий.
— Тогда будем считать, что ты начал, тебе первый трудодень.
Василий с трудом поднялся с бревна, на котором сидел, и устало, кособоко переставляя ноги, пошел к дому.
«Если бы еще километров пять, не дошел бы до деревни», — думал Василий.
Все у него болело, каждый сустав. Как будто мяли, колотили его.
По соседнему огороду, наискось от Василия, шла Настя. Она, очевидно, шла в лес за дровами, несла веревку и топор. Увидев Василия, вздрогнула, будто испугавшись, затем потупилась и отвернулась.
Василий поздоровался.
— Здравствуй, — быстро ответила Настя и приостановилась.
— В лес?
— Да. А вы как сходили?
— Хорошо. Ты надолго? — спросил Василий.
— До вечера. А что? — притаила дыхание.
— Да так, — сказал Василий. Он и сам не знал, зачем это спросил. Просто вдруг захотелось что-то сказать ей.
Придя домой, он не спеша, тщательно вымылся. Сел обедать. Обгоревшая кошка подошла и потерлась об ногу Василия. Василий поймал кошку и посадил к себе на колени.
— Ну что, киса, и тебе досталось?
Кошка мурлыкала, блаженно закрывала глаза и вслед за ладонью Василия тянула голову.
Пообедав, Василий собрался прилечь отдохнуть. Только лишь подошел к лежанке, как в погреб, опрокинув ведро, вскочил Санька.
— Василий! — крикнул. — Василий! Скорей! Он!
— Где? — сразу понял Василий.
— Там.
— Где?
— В землянке. Как вернулись, я туда, думаю — проверю, был ли? Вхожу, а он лежит, спит, — задыхался Санька. — Я сюда… Бегом… Туда Настя пошла.
— Куда?
— Я сказал… И она пошла.
— Зачем говорил?!
— Так она же…
— Где он?
— Там! У Митькиной горы, у большого камня! Беги! Я догоню!
Василий бросился к лесу. Уже на бегу подумал, что не знает точно, куда бежать…
Настя шла лесной тропой, посматривала по сторонам. Где-то здесь вчера дед Андрей валил деревья для стропил, а теперь послал ее. С одной стороны от тропы был пригорок, поросший чистым высоким березняком, понизу кое-где — кусты вереска, с другой — болото. Оно густо заросло ельником, низким, разлапистым.
Вперемежку с ельником камыш. Ельник стоял в воде, притопив нижние пожухшие ветки. Вдоль болота, по кромке, не густо, но еще белели подснежники. Лепестки их — как тоненькие прозрачные ледяшки: коснешься рукой — тают на ладошке.
«Что это он сегодня такой?.. Вроде бы веселый, — думала Настя. — И для чего он спросил, когда приду? Зачем же было спрашивать? Трудно ему без руки. И может, стесняется… А чего стесняться… Ох, боже мой…»
И маленькая короткая надежда зарождалась в душе у Насти и тут же таяла, как лепесток подснежника.
«Нет, все же, наверное, не просто так спросил», — уверяла, уговаривала себя Настя. И терла ладошками горячие щеки.
Она услышала: кто-то бежит по тропке.
— А! — испуганно вскрикнул Санька, почти натолкнувшись на нее. — Это ты? Маткин — не твой!
— Ты что? — улыбнувшись, спросила Настя.
— Ты? — оглянулся назад.
— Ну, я…
— Рябухин там!
— Где?
— В первой землянке. Тихо! Подожди! Не ходи туда! Я сейчас!
Настя почувствовала, как у нее захолодело в груди.
— Боже мой! — провела сырой от цветов ладонью по лицу. Она нерешительно взглянула в сторону деревни.
— Уйдет ведь! Уйдет! — прошептала она. — Нет, не уйдет! Теперь он не уйдет, паразит! — сказала себе громко. — Теперь не уйдет!
Настя плотно, до боли сжала топорище и пошла. Левую руку она ладонью прижимала к груди, будто стараясь заглушить стук сердца. Выйдя к землянке, остановилась и, ухватившись за верхушку низенькой елочки, с минуту молча смотрела на дверь. Затем она поудобнее переложила топорище, взялась поближе к железу и левой ладонью плотно прикрыла рот.
— А-а-а, боюсь я! Боюсь! — И пошла, пошла вперед, расширенными зрачками глядя на дверь.
Дверь перекошена, щелястая. Ржавые пятна гвоздей.
Настя оступилась, под ногой гулко щелкнул сучок.
Дверь резко рванули изнутри. Там, в землянке, было темно.
— Кто здесь? — помедлив, спросил Рябухин.
Настя стояла, ждала, напряженно всматриваясь в темноту.
— А-а, ты? Заходи, заходи, — сказал Рябухин, вылезая из землянки и озираясь.
«Господи! — подумала Настя. — Он!»
— Гостья, — сказал Рябухин, убедившись, что кругом больше никого нет. — Одна? Хорошо!..
Он, прищурясь, внимательно осматривал ее:
— Боишься?
— А чего мне бояться?
— Давно не виделись. Отвыкать стала. Ну иди куда идешь, что уставилась?!
Придерживая в правой руке автомат, он боком, боком стал отходить от нее все дальше, дальше.
— Постой! — сказала Настя и шагнула к нему.
— Ты что? Что тебе надо?
— Подожди!
— Проваливай отсюда! — Рябухин поднял автомат. — Ты зачем пришла? А? Давай в землянку. Быстро! Так-то лучше будет.
Он резко щелкнул предохранителем и стволом кивнул на дверь.
— Ну! Марш, сука!
— Стой! Руки вверх! — вдруг пронзительно громко крикнул и высунулся из-за кустов Санька. Рябухин вздрогнул, присел и ударил очередью. Санька тоже выстрелил. Рябухин пригнулся и побежал.
— Стой! — повторил Санька. — Руки вверх!
Ломая ветки, Рябухин ринулся в ельник.
«Уйдет!» — подумала Настя и бросилась ему наперерез.
Санька выстрелил еще несколько раз, Рябухин вскрикнул, ельник качнулся и широко хрястнул под тяжелым рухнувшим телом.
И стало тихо.
Санька выскочил из-за землянки и увидел Настю. Она ползла в том направлении, где упал Рябухин, хватаясь за мох, пыталась встать.
— А-а! — испуганно отпрянул Санька. — Помогите, помогите!
Василий метался среди деревьев, отыскивая землянку. И вдруг в стороне раздалась автоматная очередь и несколько винтовочных выстрелов. Кричал Санька, звал на помощь. Василий прыгнул через канаву, вскарабкался на пригорок.
— Саня, держись, Саня!
Когда он подбежал к землянке, Настя лежала на спине, прижав к груди руки и сведя в колене одну ногу. Санька топтался рядом, всхлипывая:
— Скорее, скорее!
Василий наклонился к Насте, просунул под шею руку, чуть приподнял.
В горле у нее булькнуло, она чуть приоткрыла глаза и, увидев, а может быть, и не увидев Василия, прошептала синеющими губами:
— За что меня так?.. Не виновата я. Не виновата…
ПЯТЫЙ РОТ
Кузьма Кадкин возвращался с войны. От чешского города Быстрица до деревни Выселки Псковской области — путь неблизкий. И за долгое время, проведенное в пути, Кузьма устал. Ему надоели шумные переполненные вагоны, потная теснота, смрадный табачный дым. Народ сидел и лежал в проходах, тамбурах, некуда поставить ногу. А воздух, зеленый от дыма, казался ощутимо густым. Когда ехали Украиной, вагоны накалялись и в них делалось жарко, как в духовке. Гимнастерка, будто ее только что выстирали, липла к телу. Хотелось поскорее на улицу, на воздух.
А тут уже замелькали лесочки, речушки, но бережкам которых росла трава. В открытое окошко врывался аромат цветов. И так хотелось на эту траву, в тенек!..
Но когда в Новосокольниках состав остановился и объявили вдруг, что он дальше не пойдет, Кузьма расстроился. Еще бы! Ведь оставалось совсем недалеко до станции Чихачево, всего несколько перегонов. Уж дотерпел бы. А к вечеру, глядишь, и дома был бы. А теперь!..
Торопясь, орудуя локтями, Кузьма выбрался из вагона, закинул за плечи вещмешок и трусцой побежал к вокзалу. Но туда уже бежали из передних вагонов солдаты, бабы с узлами, ребятишки в длиннополых пиджаках. Да и из задних вагонов те, что были помоложе и пошустрее Кузьмы, обгоняли его, отталкивали. Суетились, кричали; как ягненок возле стада, бегал перепуганный мальчонка, кого-то громко звал. У вокзальных дверей из стороны в сторону раскачивалась спрессованная толпа. Слышались вскрики, визг. Запертая створка двери напряженно дрожала. Кузьма через зарешеченное окно заглянул в зал ожидания. Там были горами навалены котомки, по ним ползали голозадые сосунки-младенцы, виднелись босые ноги и головы спящих вповалку. И вокруг вокзала под каждым кустом акации — люди.
Кузьма пробился в зал ожидания, и там ему сказали, что уже третий день, как не выдают билеты, а в тех поездах, которые проходят в сторону Чихачева, даже не открывают дверей.
— Так что же делать? — огорчился Кузьма.
— А вот что хочешь, то и делай.
— Так что же я, в гости еду? Мне домой! С войны!
— Мы все с войны.
— Так мне же тут совсем рядом, близко.
— Какая разница, близко или далеко, всем ехать надо. Не берут, и все! Счастливчик, если близко.
Кузьма побежал к дежурному по вокзалу. Дежурный был тощеньким, хилым человечком. Кожа на лице безжизненная, цвета соломы. Все, что одето на нем, было ему велико — и шинель, и фуражка, которая держалась на голове, упершись околышком в хрящи ушей. Дежурный стоял на улице в окружении солдат. Они кричали, требовали, матюгались. А дежурный тоскливо смотрел куда-то вверх, мимо голов, и вяло, безнадежно пытался выбраться. Но его не выпускали.
— Ты головы не морочь, ты людей отправляй! — наседали на дежурного.
— А ихнее дело что! Он, наверное, всю войну отсиживался, сало жрал!
— Дружок! — ласково, заискивающе сказал Кузьма и учтиво тронул дежурного за рукав, пригнувшись, шепнул в ухо: — Помоги, а!