В сознанье третье держится. Так сколько ж у меня сердец?
И также:
Всегда достоинства должны всем людям счастье приносить.
За что ж газелеокая меня сжигает красотой?
Ведь каждый — нет сомненья в этом —
Всегда стремится охранять свое жилище.
А ты в мое вселилась сердце.
И безрассудно сжечь его желаешь.
Уста, как пурпур, бимбы,{110} младых грудей сосуды, что гордо выступают,
А также пуп глубокий, и вьющиеся кудри, и стан изящный, тонкий
Приносят, без сомненья, немалые страданья мечтателям влюбленным.
Но как несправедливо, что щек ее блистанье всего меня сжигает.
Прижавшись к влажным от шафрана грудям любимой,
Буграм подобным, что на лбу слона вспухают,{111}
В ее объятия заключен, утомленный страстью,
Я на мгновение б уснул, сладким сном объятый.
Ведь если мне самой судьбой погибнуть предназначено,
Пускай хоть смерть нашел бы я не от газелеокой той.
Хоть милая вдали, но видишь ты ее
перед собой, о сердце.
Так научи глаза такому волшебству,
коль утомилось видом.
Ведь одиноко ты, и даже встречи час
тебе печаль приносит.
Кто любит лишь себя, тот радостей лишен, —
лишь благодетель счастлив.
Воистину с небес похитила красу
ты у луны холодной,
А лотос голубой всей прелестью своей
глаза твои украсил.
От страсти пьяный слон не знает, что взяла
ты у него походку,
Но как сумела ты, чьи члены так стройны,
мое похитить сердце?
На небе, в воздухе, средь нас — везде присутствует она.
Зовут ее в опасностях, как Нараяну{112} самого.
«Мгновенны состоянья все», — неверно Буддой сказано:
Когда я думаю о ней, все время предо мной она».
Так с возбужденным умом не переставал он вздыхать, пока, наконец, не настала ночь. На следующий день в условленное время тележник нарядился и пришел в дом ткача. И он увидел, что ткач лежит распростертый на непостланной постели, глубоко и тяжело вздыхая, что он бледен и проливает слезы. Видя его таким, он сказал: «Эй, друг! Отчего ты сегодня в таком состоянии?» И когда тот от стыда ничего не ответил на его расспросы, опечаленный тележник прочел стихотворение:
Разве можно гнева друзей бояться?
Помогать им, чувствуя недоверие?
Тот, кому ты, матери словно, веришь,
Вот кто друг твой. Всякий другой — лишь встречный.
И затем, умея разбираться в признаках болезней, он приложил руку к его сердцу и к другим местам и сказал: «Приятель, как мне кажется, это состояние вызвала не лихорадка, а любовь». Когда же он сам сказал о состоянии ткача, тот, усевшись, прочел стихотворение:
Коль хочешь снова стать счастливым,
Достойному слуге, жене благочестивой,
Властителю могучему
И другу о печали расскажи.
И сказав так, ткач поведал ему все о своем состоянии, начав с того, как увидел царскую дочь. Тогда тележник, подумав, сказал: «Ведь царь этот — кшатрий. Не боишься ли ты совершить нечестивый поступок? Ты ведь вайшья».{113} Тогда тот ответил: «По закону кшатрий может иметь жен от трех каст. Наверно, она дочь вайшийки. Оттого я и чувствую к ней склонность. Сказано ведь:
Уверен я — кшатрию подойдет она,
И оттого сердце мое стремится к ней.
Ведь у людей, что благородством славятся,
В таких делах голос решает внутренний».
Узнав о его решении, тележник сказал: «Приятель, что же теперь делать?» Ткач ответил: «Почем я знаю? Я рассказал тебе все как другу». Сказав это, он умолк. Тогда тележник обратился к нему: «Встань, умойся, поешь и перестань горевать. Я придумаю такое средство, благодаря которому ты сможешь непрерывно вкушать с ней радость любовного наслаждения».
Тогда ткач, возрожденный обещанием друга, поднялся и взялся за свои обычные дела. А тележник сделал из дерева сооружение в виде Гаруды,{114} раскрашенное разными красками и поднимавшееся вверх с помощью клина, и на следующий день принес его ткачу и сказал: «Приятель, если ты влезешь на него и вставишь клин, то сможешь полететь, куда захочешь. Когда же ты вытащишь клин, сооружение опустится. Поэтому возьми его. Сегодня ночью, когда люди уснут, прими облик Нараяны; украсив свое тело, сядь на Гаруду, созданного силой моего знания, опустись на крышу дворца в покои девушки и поступи с царской дочерью, как пожелаешь. Я убежден, что царевна спит одна на крыше дворца».
Сказав это, тележник ушел, а ткач провел остаток дня, обуреваемый сотней желаний. Когда же наступила ночь, он, благоухая от ароматной воды, курений, пудры, притираний, бетеля, благовоний для рта, цветов и других средств, надев разнообразные венки и одежды и блистая диадемой и другими украшениями, поступил согласно со словами друга. И когда царская дочь, чье сердце лишь слегка затронул Мадана,{115} лежала одна на постели на крыше дворца, залитой лунным блеском, и с улыбкой глядела на месяц, она внезапно увидела ткача в облике Нараяны, сидящего на Вайнатейе.{116} Увидя его, она в волнении поднялась с постели, почтительно приветствовала его и спросила: «Божественный! Из-за чего почтил ты меня своим приходом? Укажи, что мне делать?» Когда царевна сказала так, ткач медленно ответил ей глубоким нежным голосом: «Дорогая, ради тебя явился я сюда». Она сказала: «Я ведь дочь человека». Он ответил: «Ты — моя прежняя супруга, изгнанная с неба из-за проклятия. Долгое время охранял я тебя от мужчин и поэтому теперь женюсь на тебе по обряду гандхарвов».{117} Тогда подумав: «Это ведь такое недосягаемое желание», она согласилась, и он взял ее в жены по обряду гандхарвов.
Так проводили они время, с каждым днем все больше любя друг друга и вкушая радости любовного наслаждения. В конце каждой ночи ткач влезал на искусственного Гаруду, говорил ей на прощание: «Я отправляюсь на небо Вайкунтха»,{118} и незамеченный возвращался в свой дом.
И однажды стражники женских покоев заметили на теле царевны следы наслаждений с мужчиной. Боясь, как бы им не лишиться жизни, они в страхе обратились к царю: «Божественный! Будь милостив и обещай нам безопасность. Мы должны кое-что сообщить». Когда царь согласился, хранители женских покоев рассказали: «Божественный! Несмотря на то что покои усердно охраняются от мужчин, царевна Сударшана{119} выглядит так, словно кто-то наслаждается ею. Мы здесь ничего не можем сделать. Пускай решает божественный».
Получив такое известие, царь с тревогой в сердце подумал:
«Дочь родилась — большое размышленье.
Кому дать в жены? — вновь сомнений много.
Счастливой будет в браке иль несчастной?
Да! Много горя дочь отцу приносит.
Также:
Лишь родится дочь, лишилась мать рассудка,
И пока растет — друзьям приносит горе,
Замуж выдадут — ведет себя беспутно.
Дочерей иметь — большое наказанье.
Также:
«Достанется ль достойному?
Понравится ль ему? Свободна ль от грехов?» —
Так беспокоится поэт
За новую поэму, как за дочь».
И вот, размышляя и так и этак, он пришел к царице и сказал: «Божественная! Узнай, о чем говорят слуги. На кого гневается Кританта,{120} что послал такое зло?» И когда те рассказали, что произошло, царица с обеспокоенным сердцем поспешно отправилась в покои девушки и увидела, что губы ее дочери искусаны, а тело исцарапано ногтями. Тогда она сказала: «Эй, негодница, позорящая свой род! Зачем ты нарушила добродетель? Кто это, отмеченный Критантой, приходит к тебе? Раз такое дело, скажи правду». И та, опустив лицо от стыда, рассказала ей всю историю про ткача в облике Вишну.
Услышав это, царица просияла, волоски поднялись на ее теле,{121} и, поспешив к царю, она сказала: «Радуйся, божественный! Ведь сам блаженный Нараяна каждую ночь приходит к девушке. Она стала его женой по обряду гандхарвов. Этой ночью мы с тобой подойдем к окну и в полночь должны увидеть его. Ведь он не разговаривает с людьми». Услышав это, царь возрадовался сердцем и с трудом провел этот день, показавшийся ему за сто лет. И вот, когда ночью царь с женой, спрятавшиеся у окна, обратили взор на небо, они увидели, как тот, отмеченный подобающими знаками, сидя на Гаруде и держа в руках раковину, диск и палицу,{122} спускался из воздушного пространства. Тогда царь, словно погруженный в нектар, сказал царице: «Никто другой в мире не сравнится с нами счастьем. Ведь нашу дочь посещает и услаждает сам блаженный Нараяна. Исполнились все желания наших сердец. Теперь, благодаря могуществу зятя, я покорю всю землю».