Несмотря на страшные разрушения и продолжавшиеся на улицах бои, город все еще был красив, но Иосиф не замечал этого. После полудня, сломленный мыслью о неизбежности смерти, о приближении которой напоминали звучавшие снаружи разрывы, он впал в какое–то оцепенение, в котором воспринимал действительность отстраненно, как если бы смотрел на нее издалека. Застыв у окна спальни, он блуждал взглядом по залитым солнцем развалинам, но не видел ни элеватора, ни полуразрушенных пакгаузов в стороне от него, ни красивого голубого дома с колоннами в соседнем проулке, отороченного ярко–оранжевой кроной березы. Перед ним в эту минуту был некий абстрактный город, слившийся в его затуманенном сознании со множеством других виденных им городов, как мирных, так и охваченных войной, и, раздайся сейчас где–нибудь поблизости автомобильный гудок или перезвон замершего посреди рельс трамвая, Иосиф удивился бы ему не больше, чем грохоту канонады. Мысли путались у него в голове, бродили по кругу и, не находя продолжения, вновь возвращались на ту же истоптанную дорожку. Время от времени в этом хороводе мелькали воспоминания, и на них Иосиф задерживался особенно долго, стараясь не отпускать их от себя. Только они хоть как–то успокаивали его, и минутами Иосиф погружался в прошлое настолько, что забывал о том, что его уже в скором времени ждет.
Картина освещавшего руины полуденного солнца пробудила в нем воспоминание о том, как они всей семьей впервые выехали на взморье. Это было одно из самых ярких впечатлений его детства, сходное по силе с теми, что он переживал вместе с Мартой. Все это воспоминание было проникнуто ощущением света, солнечного тепла, такого же, что наполняло их сад в день сборов и отъезда, день, когда их вечно сонливый и неповоротливый мир вдруг пришел в движение и засобирался в дорогу. Солнечные лучи едва пробивались сквозь густые кроны деревьев, отчего освещение сада казалось чуть зеленоватым, как в давно не чищенном аквариуме, а движения людей — расплывчатыми, как движения рыб в воде.
Иосифу тогда едва исполнилось девять лет, на море он прежде никогда не бывал, и предстоящая поездка виделась ему событием исключительного порядка, наполняла тем волнением, которое в другом могло вызвать разве что путешествие в бесконечно далекую и загадочную страну. Этому волнению способствовали долгие и обстоятельные, как все, что делалось в семействе Григориану, сборы, бросавшие на все вокруг оттенок степенной торжественности, словно в канун большого церковного праздника. Тетя Стефания, напоминавшая в то утро гусыню, хлопотливо собирала корзины с провизией, носила из дома и укладывала в повозку белье, тщательно перевязывала лентами какие–то коробки и свертки. Марта придирчиво примеряла перед зеркалом на веранде разные шляпы, недовольно цокала язычком, что–то напевала себе под нос; было жарко, и она то и дело брызгала из рукомойника себе за шиворот, отчего ее белое платье на спине становилось все более мокрым, и сквозь него просвечивали ее острые лопатки, нежная спина. Дядя Михай, насвистывая, не спеша запрягал лошадей, отвлекаясь на приходивших за расчетом работников и многочисленных просителей, которые с долгими обиняками просили у него перед отъездом в долг, что, как правило, и получали, хотя и вполовину меньше того, что было испрошено. Ближе к полудню пришел Тобар Мирча, и они о чем–то долго толковали вполголоса у ворот, в то время как незапряженные лошади лениво тпрукали и прядали ушами в стороне. Сам Иосиф, собравшийся раньше всех, скучая, сидел верхом на бочке для дождевой воды в саду и, отмахиваясь большой белой бескозыркой от жирных, разморенных на солнце мух, все представлял, каково будет там, где трепещут волны и раскачиваются на берегу тропические пальмы и баобабы. Пытаясь свести воедино те немногие, отрывочные образы моря, что были ему знакомы — фотографии из иллюстрированных журналов, висевший у него над кроватью эстамп с изображением старинного фрегата с полосатым красно–белым парусом, — он рисовал в воображении картины одну фантастичнее другой, но образ все равно получался слишком отвлеченным, слишком поверхностным, и, не в силах сосредоточиться на нем, Иосиф впадал в обычную детскую рассеянность, принимаясь разглядывать то вызолоченную на солнце паутину и янтарного паука на ней, то возившуюся с пойманной мышью кошку.
Проделав долгий, изнурительный путь на восток (повозка без конца раскачивалась и вспрыгивала на кочках, всю дорогу нестерпимо скрипело несмазанное заднее колесо), остановились в гостинице — двухэтажном деревянном коттедже, примостившемся на краю старой, расположенной неподалеку от берега сосновой рощи. Прежде чем отнести вещи в их с Мартой комнату на втором этаже, Иосиф придирчиво осмотрел стоявший во дворе туалет из неструганых досок, заложив руки за спину, с важным видом обошел прилегавшую к коттеджу территорию. Здесь его снова охватило волнение, вызванное теми смутными, неведомыми звуками и запахами, что доносились до него с побережья. После ужина, раскачиваясь с Мартой на качелях в роще, задавая корм лошадям в сарае, Иосиф почти испуганно различал в вечернем воздухе эти звуки и запахи, не в силах поверить, что оно теперь совсем близко, в какой–нибудь четверти часа ходьбы от него. Ночью он долго не мог уснуть, вслушивался в посапывание спавшей на соседней кровати Марты, в зудение бившегося в окно комара и все пытался на слух отделить от этих звуков тот шум с берега, который, как ему казалось, он продолжал слышать даже сквозь стены.
Однако по–настоящему Иосиф оказался взволнован на следующее утро, когда они всей семьей спустились к берегу и он впервые в своей жизни увидел покрытый бархатным горячим песком пляж и огромное, лежащее в золотистой песчаной чаше морское пространство. На него нахлынуло ощущение чего–то чудесного, воздушного, солнечного, чего–то такого, чему он не мог отыскать подобия в своей прежней маленькой жизни. Искрившаяся на солнце рябь, грохот разбивающихся о берег волн, пестрые зонты и купальники отдыхающих, особенный, на берегу стократ усилившийся морской запах — все это привело Иосифа в неистовый восторг, сходный с предчувствием рая. Чувства его мешались, и минутами ему казалось, что он видит цвет ветра и чувствует запах солнца, слышит горячую песнь рассыпающегося под ногами песка.
Потрясенный увиденным, он не заметил, как дядя с тетей переоделись и выбрали им место. Дядя очень смешно смотрелся в своем купальном костюме, в облегающих его крутые ляжки черных, до колена, шортиках, с оголившимся круглым, как арбуз, животом. На голову он повязал белый платок, узелки которого напоминали букли, что делало его пляжный наряд еще более комичным. Переступая босыми ногами по горячему песку, он довольно похлопывал себя по бокам, словно стараясь поскорее согнать с них столь неуместную здесь бледность. Рядом на простынке расположилась дородная, похожая в своем купальнике на древнегреческую матрону тетя, нацепившая на нос большие солнцезащитные очки и лениво листавшая прихваченный из гостиницы журнал.
Вокруг лежали такие же тучные, сонливые пляжники, окружившие себя всевозможными корзинами, шезлонгами, зонтами, другими атрибутами комфорта и лени (особенно почему–то бросался в глаза чей–то вскипавший на примусе чайник). Они были одной из обитавших на берегу каст, неподвижной, разморенной, чинно и со знанием дела отдыхавшей под солнцем от сует мира. Другой кастой были дети, с криком носившиеся по берегу, отчаянно хохотавшие, строившие гурьбой песчаные замки, всячески нарушавшие скучноватую гармонию взрослого пляжа. К этому племени тут же примкнула облачившаяся в черный купальный костюм Марта, моментально принятая в свои ряды стайкой игравшей в мяч ребятни. Иосиф, в отличие от сестры, растворился в нем не сразу. Все еще завороженный, он спустился к прибою, сел на большой, обкатанный волной камень и долго восхищенно смотрел на море, безучастный к тому, что происходило вокруг. Марта быстро нашла себе приятеля среди пляжных сорвиголов, но, плененный зрелищем, Иосиф, может быть, впервые в жизни не испытывал чувства ревности, как испытывал его всякий раз, когда сестра выбирала себе очередного фаворита среди деревенских ребят. Сидя на теплом, нагревшемся на солнце камне, он привыкал к новому, только что открывшемуся ему ощущению пространства, и крики других детей, среди которых так отчетливо выделялся звонкий голос Марты, долетали до него слабо, как крики из другого мира. Где–то вдалеке, к северо–востоку, над заливом виднелся голубой парус, у самого берега с хищным клекотом падали и снова взмывали над волной серые чайки. Неподалеку на белом флагштоке развевался национальный сине–желто–красный флаг, и Иосиф гадал, какой флаг полощется там, на противоположной стороне этого бескрайнего пространства. В его представлении он должен был выглядеть совсем пестро и экзотично, как павлиний хвост, ведь если все так волшебно оказывалось здесь, то каково же было там, на окраине мира, где могли жить только фантастические племена и где даже солнце, должно быть, имело другой, неведомый здешним людям оттенок.
Море стало для него откровением. Уже через полчаса он наравне со всеми носился по пляжу, с криками поднимал ногами тучи брызг, ловил в зеленоватой воде крошечных медуз, но даже в эти минуты Иосифа не покидало то первое, почти религиозное чувство, которое он испытал в момент появления на берегу.
Когда через неделю они уезжали, ему захотелось упаковать, увезти море с собой. В день сборов, щемящий, сумбурный, ветреный день, он набрал в маленькую бутылочку мутноватой морской воды, насыпал в спичечный коробок тщательно просеянного песка с пляжа; купив на почте конвертов, в один из них положил морскую звезду, в другой — самых красивых, обкатанных волной камешков с берега. Завернул в оберточную бумагу большую, с шелковистым шепотом раковину. И так, расфасованное по бутылочкам и конвертам, бережно уложил море в чемодан, согретый мыслью, что поступил гораздо мудрее тех, кто на прощанье бросал в воду монетку.
Вспомнив тот синий матросский костюмчик, в котором он тогда возвращался домой, Иосиф с удивлением посмотрел на свой китель, на его медные, чуть подкопченные пуговицы, которые тускло поблескивали на солнце, на свои знаки различия и нашивки. Он вдруг понял, что носит его вот уже второй день, и испытал странное, неприятное чувство, точно перед ним был кто–то другой. Ему было дико снова видеть в себе прежнего Иосифа, Иосифа–солдата, который, казалось, целую вечность назад брал штурмом окопы, маршировал по улицам каких–то далеких пылающих деревень. Сброшенная старая кожа снова плотно облегала его тело, будто никогда с ним и не расставалась. Рядовой румынской армии. 20‑я дивизия, 3‑й пехотный полк. Знак за ранение (то самое, в плечо, под Одессой). Заштопанный обшлаг рукава (напоролся на колючую проволоку при форсировании Дона в августе). Война перехитрила его и вновь обрядила в свои одежды, вновь пометила как своего, как бы намекая, что даже в такой мелочи не даст ему поблажки.