Таким образом, Флоренция — это городская демократия; городом управляет Синьория в составе шести, а затем восьми приоров и одного гонфалоньера, избиравшихся старшими цехами, а также, хотя и в меньшей мере, одним подеста с его советом и одним капитаном народа с его советом. Эти органы власти служат, как будет показано далее, противовесом друг другу. В целом это олигархия богачей (а не наследственная олигархия, как в Венеции), в которой сосуществуют родовая аристократия и нувориши из числа торговой буржуазии. Флорентийская олигархия неоднородна, что порождает напряженность, раскалывает общество, становится причиной потрясений. Противоречия приводят к событиям 1301 года, вызванным намерениями папы Бонифация VIII и Карла II Анжуйского, короля Неаполитанского, с одной стороны, и соперничеством семейных кланов — с другой. Одни (белые гвельфы) группируются вокруг семейства Черки, другие (черные гвельфы) — вокруг весьма колоритной фигуры Корсо Донати, жаждавшего реванша за тех, кто был отстранен от власти в 1293 году. Час пробил в начале ноября 1301 года. Под предводительством Донати черные гвельфы в течение недели терроризируют белых гвельфов — убивают, сжигают дома, отправляют в изгнание, пополняя тем самым ряды флорентийских изгнанников-гибеллинов. И все же их победа эфемерна: в 1308 году Корсо Донати, подвергшись преследованиям, предпочитает покончить жизнь самоубийством.
В тот год для изгнанников, гибеллинов и белых гвельфов, вспыхивает слабый лучик надежды: избран новый император, Генрих VII Люксембург, полный решимости прибыть в Италию, дабы короноваться и стать ее господином, по праву и фактически. Приветствуемый Данте как освободитель, превозносимый гибеллинами как спаситель, император после первоначальных успехов видит, что Флоренция, несмотря на призывы, а затем и проклятия Данте в адрес «злокозненных флорентийцев»,[3] отвергает его, смеется над ним. Когда в 1313 году, возвращаясь из Италии в Германию, Генрих VII скоропостижно умрет, он оставит Италию, ясно осознающей: старая теория Священной Римской империи немцев, вопреки мнению Данте, — это просто пестрые лохмотья в музее Истории.[4]
Во Флоренции, избавленной от угроз со стороны императора и гибеллинов, правящий слой почел за благо призвать в защитники короля Роберта Неаполитанского, предложив ему власть в городе на пять лет.[5] Однако королевские наместники недостаточно энергично борются против могущественного соперника Флоренции старого кондотьера Угуччоне делла Фаджюола, повелителя Пизы и Лукки, убежденного гибеллина, разгромившего в 1315 году флорентийское войско при Монтекатини. Гибеллинская угроза усиливается при преемнике Угуччоне, молодом и честолюбивом Каструччо Кастракани, столь же талантливом военачальнике, сколь и беззастенчивом авантюристе. Король Роберт Неаполитанский, получивший в 1318 году титул «протектора, распорядителя и правителя» Флоренции, не может помешать Каструччо, пожизненному сеньору Лукки и повелителю Сан-Миниато и Пистойи, разгромить флорентийское войско при Альтопашио в 1325 году. Данте, умерший в 1321 году, уже не узнал об этом эпизоде истории родного города. Был бы он опечален этим известием? Не усмотрел бы он в этом новую кару городу, изгнавшему его двадцать лет назад? А может, несчастья Флоренции укрепили бы его ненависть к «неблагодарному народу», погрязшему, как полагал он, в алчности и гордыне? Последнее суждение, если оно и было высказано, несправедливое по отношению к городу, ярко блиставшему среди городов средневекового Запада, в которых осуществлялся синтез духовной деятельности и многообразных форм физического труда людей.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ
Глава перваяДомашнее убранство
Дом
Во Флоренции он такой же, как и в других средневековых городах. Убранство дома зависит от богатства его владельца. Между лачугами городской бедноты и дворцами аристократии или богатых горожан различия огромны.[6] Однако дома среднего ремесленника и среднего купца различаются меньше. Контраст станет более ярким позднее, когда экономическое процветание породит новые запросы и разовьет потребности в бытовом комфорте. Во Флоренции же времен Данте, особенно в его молодые годы, нравы грубы, а запросы элементарны. Но они изменились по сравнению с XII веком — тем самым, к которому, начиная с Данте, обращены ностальгические сетования о прошедших временах.
Обзор дома бедноты не займет много времени. Примыкая непосредственно к городской стене или к развалинам какого-нибудь феодального замка, разрушенного в ходе гражданских войн, он, как правило, состоит из единственной комнаты — и кухни, и жилого помещения одновременно. Построенный из кирпича или чаще всего из дерева, крытый соломой, возведенный прямо на земле, без фундамента и подвала, он становится легкой добычей пожара, уничтожающего город. Примитивное пристанище, закопченное дымом от очага, расположенного посредине единственной комнаты, плохо освещенное через открытую дверь или единственное окно без стекла, этот дом — при всей его крайней бедности — лучше, чем подвал большого дома или комнатка за лавкой или мастерской — без воздуха и света, которой довольствуются чернорабочие и домашние слуги… не говоря уже о множестве нищих и их берлогах.
К счастью, в абсолютном большинстве случаев картина не столь безрадостна. Прежде всего жилища более просторны. Комнат, как правило, не одна, а две — кухня и жилое помещение. Пищу принимают, естественно, на кухне, зато в торжественных случаях стол накрывают именно в комнате: это парадное помещение, в нем собраны свидетельства богатства или, по крайней мере, достатка, в первую очередь мебель, которая остается редкостью и о которой пойдет речь впереди. Что касается кухни, то довольствуются минимальным количеством самых необходимых предметов. Опишем их.
Расположенная иногда поодаль или на верхнем этаже дома (причина будет вскоре понятна) кухня совсем проста. В центре, слегка возвышаясь над полом, — очаг. Дым выходит через щели в крыше или специально проделанное отверстие (дымоходы, устроенные у стены и снабженные кожухом, все еще редкость), как в крестьянских хижинах, которые можно было встретить в деревнях на Корсике в начале XX века. В углу — сточный желоб. Углубление в стене — шкаф для хранения хозяйственной утвари. Свет и воздух проникают через отверстие, зачастую единственное, которое, если кухня занимает первый этаж, нередко служит и входной дверью, а если она расположена на верхних этажах — окном. Окно, не застеклено, есть лишь деревянные ставни, поэтому оно, естественно, вместе со светом пропускает холод и сырость. Это изыск, если на окне помимо ставень натянуто impannata — полотно, пропитанное растительным маслом или скипидаром, пропускающее свет и удерживающее по мере возможности тепло. Ни о каких оконных стеклах во времена Данте не знают. Когда они появятся, поначалу исключительно в домах богачей, им придадут форму ромбов или квадратов в свинцовой оправе. Найдется проповедник, который с высоты церковной кафедры станет гневно возмущаться этой предосудительной роскошью: за стекла и прочие излишества подобного рода, убежден он, постигла город Божья кара — катастрофический паводок на реке Арно в 1333 году.
Более просторна и комфортна главная комната. Квадратная или прямоугольная, эта комната, или зал, должна вмещать всю семью, давать приют во время ночного отдыха и служить местом праздничных обедов. Пол, как правило, из деревянных досок, иногда из кирпичей или, у более обеспеченных, из камня, в редких случаях — из мрамора. Потолок из широких или узких брусьев, которые, перекрещиваясь, образуют квадратные кессоны. Позднее, с распространением роскоши, брусья начнут украшать резьбой или живописью, геометрическим и растительным орнаментом, веселой расцветкой. Те же изменения коснутся стен, изначально голых. Позже в домах состоятельных людей их будут украшать фресками, на которых геометрические мотивы чередуются со сценами из сельской жизни и растительными мотивами. Еще позднее получит распространение обычай покрывать стены коврами. Во времена Данте, как и годы спустя, ковер — это ткань, прикрепленная к стене гвоздями, или просто фреска, украшающая всю стену или ее часть. Мода развивалась постепенно. Поначалу довольствовались так называемыми capoletti, представлявшими собой, как видно из названия, кусок ткани, повешенной на стену в изголовье кровати. Потом в домах наиболее состоятельных горожан появились настенные ковры, крепившиеся гвоздями или крючьями. Ковры — более или менее большие, более или менее дорогие — вешали только по случаю торжественных приемов или по праздникам, после чего прятали в сундуки. Вместо ковров часто использовали декоративную роспись, создававшуюся специальными мастерами. Она не имела ничего общего с нашими обоями. Язык позволяет почувствовать разницу: по-итальянски различают слова «настенный ковер», «гобелен» (tappezzeria, от того же корня, что и слово «ковер» — tappeto) и настенное покрытие в современном смысле слова, carta da parato, собственно говоря, обои.
Если бедняки довольствуются единственной комнатой-залом, то богачи позволяют себе роскошь иметь настоящий зал для приемов, отдельный от жилой комнаты. Его называют sala prima или sala madornale, он служит исключительно для приема высоких гостей и торжественных обедов. Однако еще долго как в Италии, так и в других странах близких друзей принимали в жилой комнате, даже князей и самих пап (например, папу Бонифация VIII, когда он был проездом во Флоренции), особенно холодными зимами: в ту пору самые богатые апартаменты отапливались весьма посредственно.
Именно богачи первыми почувствовали потребность в каминах для обогрева помещений, в которые через окна холодный воздух проникал беспрепятственно. Этот предмет роскоши быстро завоевывает дома городской буржуазии и дворцы аристократии: вскоре в каждой комнате у них было по большому камину. Однако мода распространяется в XIV веке постепенно, и Данте застал лишь самое начало этого процесса.
Так, в общих чертах, устроены жилища флорентийцев. Если мы перейдем к настоящим дворцам, то картина окажется не столь простой. Дворец Даванцати, хотя его реставрировали и расширяли в последующие столетия, дает достаточно точное представление об аристократическом жилище эпохи, непосредственно следующей за той, что интересует нас. Построенный около 1330 года для семейства Давицци (к Даванцати он перейдет лишь в XVI веке), дворец служит моделью, к которой пришли в конце эпохи Данте. Чтобы лучше понять эволюцию, наметившуюся еще при жизни поэта, следует сравнить это сооружение с дворцом Моцци. Последний, хотя и был подвергнут реставрации, вполне репрезентативен как по времени возведения, так и по гражданскому архитектурному стилю, известному Данте. Построенный, вероятно, после 1260 года, дворец считался во Флоренции одним из самых роскошных. Именно в нем останавливались сильные мира сего, в том числе папа Григорий X, посетивший город в 1273 году. Наряду с дворцами Фрескобалди, Спини и Джанфильяцци дворец Моцци своим суровым видом, которого ничуть не изменила реставрация, дает точное представление о доме-крепости той эпохи: он возвышается на цоколе из крупных, грубо обработанных блоков (знаменитый bugnato rustico, столь характерный для флорентийского стиля) и снабжен немногочисленными окнами, которые надежно защищены решетками. Первый этаж дома, в той его части, которая выходит на улицу, занят помещениями, предназначенными для лавок и мастерских, зачастую сдающихся внаем или для складов. Через единственные большие ворота попадают во внутренний двор, образованный корпусами дворца. Во двор выходят конюшни и склады для продовольствия или готовой ремесленной продукции (в подвалах хранятся растительное масло, вино, зерно, дрова и пр.). На второй этаж, позднее получивший название благородного, предназначенный для проживания семьи владельца, поднимаются по наружной деревянной или каменной лестнице (о которой дает верное представление лестница дворца Барджелло, построенного несколько позднее). Именно на этом этаже расположены большая парадная зала, тянущаяся по всей длине фасада, и спальни. На третьем этаже (во Флоренции более высокие дома строили редко) — комнаты прислуги, хлебные амбары и другие подсобные помещения: потолки здесь ниже, чем на благородном этаже, а свет проникает через сравнительно небольшие окошки. Здание венчает крытая каменная галерея (ballatoio) с зубцами и бойницами (такая, как в Палаццо Веккьо), которую чуть позже заменят выступающим карнизом, а в конце XV — начале XVI века — крытой лоджией.
Ни один из этих дворцов времен Данте не дошел до нас в первоначальном виде. Только дворец Даванцати, несколько более поздней постройки, может дать более или менее точное представление о том, как могли выглядеть эти сооружения. Остальные или построены значительно позже, или подверглись перестройке. Мы можем только представить себе знаменитый дворец Тосиньи (его называли просто «Дворцом»): на площади Меркато Веккьо, вознесший «на пятьдесят метров ввысь свой фасад, украшенный тонкими мраморными колоннами и увенчанный господствовавшей над городом башней высотой в семьдесят пять метров».[7]
В облике дворцов времен Данте — огромных или скромных — было много общего: дома-крепости, с цоколем из крупных каменных, грубо обработанных блоков, с маленькими, словно бойницы, окнами. Некоторыми второстепенными чертами они были близки домам зажиточных горожан: каменные лавки у фасада со стороны улицы для приема соседей в часы отдыха в конце трудового дня, а в теплое время года — после ужина. Общим с домами крупного пополанства было и то, что фасады на уровне второго этажа имели выступы над узкими улицами, что позволяло расширить площадь внутренних помещений. Однако эти выступы (sporti) столь низко нависали над улицей, что позднее пришлось их запретить (в качестве примера остался один — на углу дворца, ныне занимаемого Французским институтом, на Пьяцца Ониссанти). Другие характерные второстепенные черты: большие кольца, вделанные в фасад на уровне первого этажа и служившие для привязывания коней, ослов и мулов, на которых прибывали посетители; крючья у окон второго этажа, предназначенные не для того, чтобы вешать противников (как часто говорят), а для другой, более прозаической цели: крепления дорогих ковров и драпировок по случаю общественных или семейных праздников, торжественных процессий, приемов иностранных государей или послов. Наконец, штыри, своего рода массивные гвозди, на которых крепились большие свечи или факелы, отличавшие патрицианские дома и служившие для освещения обычно темных в те времена улиц.
Дворцы аристократии, дома буржуазии, убогие лачуги простого народа — у них у всех были серьезные проблемы, общие для средневековых городов.
Первая проблема — вода. Ее брали из больших бочек, которые доставляли за счет города, или из общих колодцев (только дворцы аристократии имели в центре двора собственные колодцы). Лишь постепенно распространился обычай делать колодец на первом этаже большого здания, откуда вода с помощью подъемника подавалась на верхние этажи. Что касается использованной воды, то ее выливали в сток или прямо на улицу, откуда она текла до ближайшей водосточной канавы. Часто, следуя официально запрещенному, но широко распространенному обычаю, воду — к величайшему недовольству прохожих — просто выплескивали на улицу из окна.
Что касается уборных (в ходу был термин: agiamento, а также cesso, который употреблялся только в Тоскане), то специальную кабинку в толще стены начали устраивать лишь в эпоху дворца Даванцати (с 1330 года). Но большинство простых смертных довольствовались или первым же попавшимся укромным закутком на улице, или элементарным приспособлением, описанным Боккаччо:[8] две доски, положенные на два бруса над участком узкой улочки, отгороженным двумя стенками; регулярная очистка этой уборной вменялась в обязанность владельцу дома. Были ли во Флоренции, как в некоторых соседних городах (в Сан-Джиминьяно, например), общественные уборные? Документальных свидетельств о них нет. Зато известно, что в 1317 году флорентийские приоры объявили коммунальной собственностью бесхозное место, где жители имели обыкновение справлять нужду. Постановлением от 1325 года запрещалось устраивать частные уборные над более или менее значительными улицами и площадями — убедительное свидетельство, что прежде поступали именно так!
Наиболее характерный тип патрицианского дома, несомненно, дом-башня, само существование которого доказывает наличие в городе семейных кланов.[9] Некоторые дома сохранились до наших дней (в городе Сан-Джиминьяно даже несколько таких башен изумительной красоты). Эти дома-башни (casa-torre), «гордые небоскребы», по образному выражению Ж. Ле Гоффа,[10] отвечают насущной потребности: служат семейному клану защитой от нападений со стороны других кланов. В эпоху, когда гражданская война является, можно сказать, перманентной, дом-башня служит убежищем и местом сбора членов клана (consorteria). Вместе с тем он удовлетворяет потребность города как такового: позволяет максимально эффективно использовать территорию внутри пояса городских укреплений, где пространства было мало, что вынуждает строить как можно более высокие дома. Дома-башни в Сан-Джиминьяно достигают высоты более 50 метров. Знаменитая башня Гаризенда в Болонье, которую, правда, недостроенную, видел Данте,[11] возносится на 48 метров. Во Флоренции по закону от 1250 года высота домов-башен была ограничена 50 саженями, то есть примерно 29 метрами. Стоявшие отдельно, но чаще всего примыкавшие ко дворцу, дома-башни имели на первом этаже одну или две лоджии или мастерские и лавки. На верхних этажах было всего по одному или по два окна. Построенные из тесаного камня, они иногда сообщались с соседней башней или дворцом посредством съемного деревянного моста или балкона, о чем свидетельствуют сохранившиеся сегодня точки опоры в стенах. Дома-башни, формировавшие облик средневекового города, остаются свидетелями и каменными символами эпохи насилия и семейной солидарности.
Еще одним характерным элементом частной флорентийской архитектуры является лоджия. Она получила распространение во времена Данте как необходимое дополнение к любому дворцу, если только не была, как во дворце Бигалло (несколько более позднем по времени), учреждением конгрегации или, как во дворце Ланци, относящемся к концу XIV века, продолжением публичного дворца. Формы лоджии разнообразны. Иногда она была неотъемлемой частью здания и, обратим внимание, располагалась на первом этаже, иногда отделялась от него улицей или небольшой площадью, как в более позднем дворце Ручеллаи, восстановленном недавно в первоначальном виде. Лоджия предназначалась для публичных и семейных праздников (крестины, свадьбы, семейные обеды, приемы знатных гостей) или просто для отдыха и бесед с друзьями и близкими. Ни одна из лоджий времен Данте не сохранилась, за исключением лоджии Фрескобальди, остатки которой можно видеть на одноименной площади. Лишь позднее лоджия переместится с первого этажа на последний и будет обращена во внутренний двор, как во дворце подеста (сейчас дворец Барджелло) и в больших дворцах эпохи Ренессанса (среди прочих дворцы Строцци и Медичи), или на улицу, например во дворцах Конди и Кокки-Серистори.
Мебель
В тесных помещениях обстановка соответствует простоте и грубости нравов. Мебели немного, она незамысловата и становится изысканнее лишь во дворцах патрициев и городских богачей. Но эта изысканность имеет свои границы, установленные законами против роскоши и дотошной цеховой регламентацией.
На кухне, в домах бедноты, как уже говорилось, нередко единственной или одной из двух комнат, мебель — это стол, иногда представлявший собой доску, положенную на козлы, которую убирают сразу после еды. Стулья отличаются все той же спартанской простотой (определение, применимое ко всей домашней обстановке); чаще всего это табуретки или (в домах наиболее бедных горожан) доски, положенные на подставки или вертикальные подпорки. Зато богачи имеют красивые столы из массивного дуба, иногда весьма тонкой работы, и стулья со спинками и ножками в форме X, какими и в наши дни еще пользуются во Флоренции. Если собиралось много народа, то садились на сундуки, которые при необходимости покрывали, сообразно достоинству гостей и достатку хозяина, тканями, коврами, мехами и даже подушками — верх роскоши, осуждавшейся проповедниками.
Вместо привычных для нас предметов обстановки — несколько досок, вставленных в стенную нишу, и несколько деревянных ларей (наподобие тех, что и сегодня можно увидеть в деревнях), где хранились провизия и предметы первой необходимости.
Для еды бедняки использовали простые деревянные миски, более состоятельные люди — настоящие керамические тарелки, иногда украшенные изображениями растений и животных. Были также ложки, чаще всего деревянные, ножи и, вопреки расхожему мнению, вилки, вошедшие в обиход и получившие широкое распространение как раз в интересующую нас эпоху. Эти столовые приборы, как можно видеть в собраниях дворца Даванцати, иногда делались из благородных материалов: тарелки, кубки и кувшины, сработанные из серебра и подчас украшенные эмалью, ложки, вилки и ножи, искусно выточенные из слоновой кости. Индивидуальные столовые салфетки — роскошь, во Франции получившая распространение значительно позднее, — использовались довольно широко, по крайней мере, в домах состоятельных флорентийцев; беднякам еще долго приходилось вытираться или своим носовым платком, или общей скатертью. У богачей были скатерти исключительно тонкой работы, не на каждый день, а приберегавшиеся для праздничных обедов или для приема знатных гостей. Хотя в народе еще долго сохранялся старый обычай есть вдвоем из одной миски, но правила хорошего тона уже предписывали мыть руки до и после еды (именно так ведут себя участники изысканных трапез в «Декамероне» Боккаччо).
Меблировка парадного зала ограничивается немногими предметами: большой тяжелый стол, настоящие кресла со спинками и подлокотниками, скамейки со спинками, сундуки, пара сервантов для дорогой посуды. На стенах — ковры, гобелены, обивка, иногда картины с благочестивыми сюжетами; сиденья покрыты мехами или тканями ярких расцветок, часто привезенными из Франции. Пол устлан тростниковыми циновками (как в некоторых из дворцов, где разворачивается действие «Декамерона»), привезенными из Франции коврами или мехами.
Социальные различия наиболее явственны в спальной комнате. Самые бедные спят прямо на полу, постелив матрац, сукно или грубое покрывало; несколько более состоятельные — на матрацах, набитых сухими листьями или соломой и положенных прямо на пол или деревянные нары. Спят одетыми — полностью или почти, как спят в деревнях и в наши дни. Буржуа и аристократы почивают в настоящих кроватях, на тюфяках из тонкого драпа, набитых конским волосом, и на перинах, под пуховыми одеялами. Кровать стоит на некотором возвышении в окружении сундуков для белья, составляющих единое целое с ее корпусом, над кроватью нависает матерчатый балдахин. В изголовье уже упоминавшийся коврик (capoletto), обычно из дорогой ткани (шелка или французской саржи), богато украшенный вышивкой или рисунками. На стенах обивка, ковры, гобелены, картины благочестивого содержания. Именно в этой комнате ощущается забота о красоте — мебель с зеркалами в изысканных рамах, ручные зеркальца в инкрустированной оправе из слоновой кости. Здесь и там корзины для хранения одежды, сундук с тяжелой металлической оковкой для особенно ценных вещей и семейного архива, шкаф для одежды или оружия (французское слово «armoire», шкаф, первоначально означало место, где держали оружие, armes), который могли располагать в толще стены и просто задергивать занавеской.
В конторах (studio) судей и нотариусов главный предмет обстановки — это небольшой переносной письменный прибор (scrittoio), служащий особым знаком их профессии. Они пользуются им вне дома там, где работают (на улице или рынке).
Во флорентийских дворцах никогда не бывало тепло, несмотря на большие камины, потери тепла в которых были огромны. Приходилось дополнительно использовать маленькие переносные жаровни (scaldini), на которых сжигали древесный уголь; иногда для обогрева матроны засовывали их под свои широкие юбки.
Наконец, в комнатах богачей можно было увидеть гребенки из слоновой кости, привезенные из Франции или изготовленные в Италии, иногда украшенные сценами из Священной истории или рыцарских романов, по моде, пришедшей из той же Франции.
Одежда
Данте, предаваясь воспоминаниям о «добрых старых временах», оставил незатейливый рассказ о том, как одевались обитатели Флоренции:
Флоренция, меж древних стен, бессменно
Ей подающих время терц и нон,
Жила спокойно, скромно и смиренно.
Не знала ни цепочек, ни корон,
Ни юбок с вышивкой, и поясочки
Не затмевали тех, кто обряжен…
На Беллинчоне Берти пояс был
Ременный с костью…
На Нерли и на Веккьо красовалась
Простая кожа, без затей гола…
(Рай, XV, 97-116)
Текст Данте не нуждается в комментариях, он хорошо показывает простые нравы древней Флоренции, которым поэт противопоставляет нравы тех времен, в кои довелось жить ему, — после произошедшего незадолго до его рождения, в середине XIII века, великого исторического переворота в обычаях города. Что сказал бы Данте, проживи он достаточно долго, чтобы увидеть второй переворот 40-х годов XIV века, когда Готье де Бриенн, герцог Афинский, занес во Флоренцию французские обычаи и моду? В этом отношении бесценны свидетельства хрониста Джованни Виллани, подтверждающие суждения Данте: «Во времена Первой народной конституции (1250 год) и еще долгое время спустя граждане Флоренции, мужчины и женщины, одевались в грубый драп и носили кожаную одежду, не подбитую мехом, надевая на голову простой колпак, а на ноги — сандалии. И женщины носили простую, лишенную украшений обувь; наиболее обеспеченные из них надевали очень узкие юбки из плотного драпа ярко-красного цвета с поясом на старинный манер, манто, подбитое беличьим мехом, с капюшоном на голове; женщины победнее довольствовались грубым зеленым драпом из Камбрэ».
Этой простоте он противопоставляет вычурные моды, пришедшие из Франции вместе с герцогом Афинским.
Несколько упрощая, скажем, что во времена Данте мужчины носят своего рода длинную рубашку (gonnella), доходящую до лодыжек, свободно ниспадающую или же перетянутую на талии поясом. На эту рубашку с узкими рукавами надевают нечто вроде кафтана (guarnacca, guamaccia или gamurra), шелкового для лета и шерстяного для зимы, с отворотами спереди и широкими рукавами, часто (у богачей всегда) подбитого мехом. Поверх рубашки, а иногда и поверх кафтана — манто, простое или подбитое мехом, знаменитое lucco, столь типичное для флорентийской моды, с остроконечным капюшоном, которое иногда заменяется по старинной моде хламидой. Если бедняки довольствовались грубой тканью, то богачи добывали тонкие сукна ярких расцветок, пестрые и полосатые, служившие внешним признаком социальных или профессиональных различий. Судьи и нотариусы носили красный драп, а рыцари — ярко-красный (пунцовый), иногда подбитый беличьим мехом. Однако те и другие надевали на ноги шоссы (calze), доходившие до середины бедер, с пришитыми к ним кожаными подошвами. Зимой носили сапоги (stivali) или кожаные башмаки (calzari), иногда с деревянной подошвой, украшенные или простые, как рассказывается в стихах Данте; их привозили из Франции или изготовляли во Флоренции. Бедняки надевали на босу ногу простые сабо (zoccoli). Их голени оставались открытыми, поскольку, за отсутствием манто, короткие рубашки едва прикрывали бедра.
Флорентийские бедняки чаще всего ходили с непокрытой головой. Обеспеченные горожане и знать носили своего рода фригийский колпак, верхушка которого свешивалась набок, или тюрбан, хвост которого свисал до плеч или даже еще ниже (в более поздние времена он почти касался земли), или же, в дождливые и снежные дни, капюшон своего манто. Обычай требовал брить бороду (но борода не была редкостью) и коротко стричь волосы. Тем не менее модники отращивали длинные бороды и волосы.
Верхом элегантности в мужском костюме считались вышеупомянутые шоссы, особенно рельефно подчеркивавшие атрибуты мужского достоинства, — мода, распространившаяся в эпоху Ренессанса и вызывавшая гневные выступления проповедников.
Женская одежда не отличалась существенно от мужской. Богатые и бедные надевали нечто вроде юбки (sottana или socca), доходившей почти до земли. Сверху носили платье (gonnella или gamurra), цельно сшитое или застегивавшееся спереди, более или менее декольтированное, также доходившее почти до земли, шелковое летом и шерстяное зимой. Кафтан (guarnacca или guarnaccia), подобный мужскому, но только более тесный, пригнанный по фигуре, надевали по погоде — то без рукавов, то на меху. В холодное время года носили манто (mantello), подбитое мехом, которое самые закаленные надевали прямо на платье. Дома ходили в одном платье (иногда называвшееся guarnello), более коротком или открытом спереди, с пуговицами по всей его длине.[12]
Детали женского наряда многочисленны и живописны. В первую очередь привлекает внимание декольте, столь глубокое, что, по утверждению Данте, оставляет обнаженной грудь[13] — очевидное преувеличение; однако справедливо то, что декольте особенно привлекало к себе внимание благодаря полукруглому вырезу, позволяющему видеть подмышки. За неимением настоящего бюстгальтера используются подушечки и корсет, придающие груди голубиную форму. Но право быть особенно экстравагантными предоставлено головным уборам. Если женщины из бедных семей довольствуются накрахмаленными полотняными повязками, белыми у замужних и черными у вдов, то зажиточные бюргерши носят весьма пышные тюрбаны. Щеголихи ввели моду на высокие остроконечные шляпы (infule), украшенные длинной шелковой вуалью. Писком моды были длинные шлейфы (strascico) манто, длину которых специальный закон против роскоши ограничит одним метром! Каблуки у модниц столь высоки, а подошвы толсты, что проповедники высмеивают женщин, точно взобравшихся на ходули. В оправдание модниц напомним, что на улицах была непролазная грязь, а посреди мостовой едва ли не постоянно текли помои.
Больше всего заботятся о лице и волосах. В то время как Данте прославляет женщин «старого доброго времени», не знавших румян, его современницы макияжем не пренебрегают. Давно миновали времена, когда их удовлетворял крем, изготовленный из животного жира, смешанного с соком лимонной мяты. Вот несколько рецептов, относящихся к концу XVI века, но, вероятнее всего, более древних, чем текст:
«Для удаления пятен на лице: пять кусочков хлебного мякиша размачивать в течение пяти часов в пяти бокалах молока, после чего смесь поместить в перегонный аппарат; водой, полученной от перегонки и с добавлением небольшого количества буры, вымыть лицо и, не вытирая, дать ему просохнуть».
«Для удаления волос, чтобы они больше не росли: в негашеную известь добавить пять частей воды и оставить на три дня. Как только смесь высохнет, добавить в нее шесть частей воды и одну часть мышьяка и выставить на солнце. Попробуйте полученное средство и слегка разбавьте его водой, если оно получилось слишком сильным, или добавьте извести, если оно покажется слишком слабым».[14]
Волосы, пожалуй, требовали большей, чем лицо, заботы. Их мыли раз в неделю (по субботам, которые целиком или почти целиком посвящали уходу за телом и еженедельному отдыху, о чем можно судить, в частности, по «Декамерону» Боккаччо), тщательно расчесывали тонкими гребнями из слоновой кости, которые везли из Франции. Затем им придавали модный тогда цвет — светло-золотистый. Для этого волосы часами держали на солнце, надев на голову соломенную шляпу с удаленной тульей. Чтобы добиться лучшего результата, использовали специальное средство, изготовленное по следующему рецепту: «Розовый мед перегоняется в перегонном аппарате на медленном огне. Водой, полученной от перегонки, мыть лицо, а оставшейся массой золотистого цвета намазать волосы, предварительно вымытые и тщательно высушенные».
Не пренебрегали и пилингом — очищением кожи с помощью деревянной или стеклянной лопатки — работа, выполнявшаяся профессионалом, которого специально приглашали на дом. По канонам красоты требовались высокий лоб, очень тонкие высоко посаженные и выгнутые углом брови, белый, как лебединые перья, цвет кожи, золотисто-светлые волосы, пирамидой уложенные на макушке и поддерживавшиеся специальной сеткой для волос; использовались также накладные волосы со светлой косой.
А драгоценности? Несмотря на законы против роскоши, украшения были многочисленны и изысканны: кольца, браслеты, колье, диадемы, пояса, инкрустированные драгоценными камнями и жемчугом, — все тонкой работы в соответствии с ремесленными традициями, составлявшими — и составляющими до сих пор — славу флорентийских золотых дел мастеров. Попытки обуздать с помощью законов против роскоши любителей дорогого удовольствия были тщетны. В 1330 году даже ввели должность муниципального чиновника, в сопровождении нотариуса ходившего по улицам в поисках нарушителей, модников-расточителей. Но не было предела находчивости флорентийцев, всякий раз дурачивших несчастного муниципала. Франко Саккетти, новеллист конца XIV века, оставил нам весьма забавные истории о неприятностях, постигавших не в меру усердного исполнителя постановлений. Увидев женщину, нарядившуюся в меха горностая, ношение которых было исключительной привилегией судей и нотариусов, он решил составить протокол. Нотариус уже взялся было за перо, как женщина остановила его со словами: «Ничего не пишите, ведь это не горностай, a lattizzi». — «А что такое lattizzo?» — спросил нотариус, не знавший смысла слова и обозначаемой им вещи. «Это баран», — ответила хитрая бестия.[15] Онемевший от удивления нотариус был полностью обезоружен столь необычной логикой. Хотя во времена Данте мода оставалась весьма незатейлива, тем не менее она уже становилась более изысканной: поэт возмущался «цепочками, венцами, поясами, дороже той, что их носила».[16] Судьба уберегла его от лицезрения безумств моды последующих десятилетий.
Питание
Если роскошь в одежде была грешком флорентийцев, то в еде они отличались умеренностью, и в этом отношении Данте не имел повода упрекнуть своих современников. Как бедные, так и богатые за столом довольствовались малым, и пиры устраивались только по особым случаям, публичным или семейным — но с какой щедростью, с каким размахом! Ж. Ле Гофф верно подметил, что склонность к обильным пирам, переходящим границы разумного, с избытком мяса и напитков, служила психологической компенсацией, освобождением от гнетущего страха голода, вполне оправданного в Средние века.[17] Голод был таким же неотъемлемым атрибутом средневекового мира, случался столь же часто и разил столь же безжалостно, как и страшные эпидемии, и непрерывные войны, внутренние и внешние. Историки подсчитали, что голод повторялся раз в четыре или пять лет: с 1276 по 1348 год шестнадцать раз![18] Правда, в те времена город менее, чем в наши дни, зависел от сельской округи, поскольку внутри его стен было множество огородов. Однако, помимо неизбежных перепадов климатических условий (засухи и наводнения), подробно обрисованных в книге Ш. де Ла Ронсьера,[19] беспрестанные военные действия опустошали окрестности (contado), откуда Флоренция получала продовольствие. Кроме того, город был вынужден завозить некоторые основные продукты питания (особенно зерновые) из других стран (Неаполитанского королевства, Прованса, Сицилии, Северной Италии, стран Востока), связи с которыми то и дело прерывались из-за превратностей внешней политики. Наконец, еще один неблагоприятный фактор, исключительный по тяжести последствий: продовольственное снабжение Флоренции, не являвшейся морской державой, зависело от флотов Генуи, Пизы, Неаполя и Венеции, которые часто были ее врагами. Поэтому флорентийцы, с одной стороны, учредили специальную службу продовольственного снабжения в составе шести магистратов (Sei della biada), отвечавших за создание необходимых запасов хлеба и других основных продуктов питания. С другой стороны, ввели исключительно жестокие меры наказания: смертная казнь для препятствующих подвозу хлеба или ненадлежащим образом складирующих его; большие денежные штрафы и тюремное заключение для тех, кто в голодный год организует вывоз хлеба. Таким образом, к вопросу продовольственного снабжения правительство города относилось со всей серьезностью: Ш. де Ла Ронсьер хорошо показал, что количество и качество питания было предметом особой заботы, элементом концепции хорошей жизни, естественной для одного из экономических центров средневекового Запада.
Исходя из этого, уместен вопрос: хорошо ли питались во Флоренции времен Данте? Ответить на него не просто. Исчерпывающие исследования, проведенные Ш. де Ла Ронсьером, к сожалению, относятся к более позднему периоду и потому нуждаются в уточнениях. Само собой разумеется, общий уровень жизни определяет качество питания. Однако, все взвесив, можно утверждать, что в нормальный период достигался пищевой баланс для большинства активного населения с учетом неизбежных различий между отдельными социальными слоями, а внутри одного социального слоя — между представителями различных профессий. Кроме нищих и безработных, никто не боялся умереть с голоду, даже в голодный год. И тем не менее часть населения жила в состоянии постоянного или временного (экономический кризис, неурожай, гражданские смуты, войны) неудовлетворительного питания и даже хронического недоедания, что влекло за собой функциональные нарушения в организме из-за нехватки основных питательных элементов (протеинов и углеводов).
Простой народ ест два раза в день. Утром между 9 и 10 часами — завтрак (desinare), вечером, на заходе солнца (летом чуть раньше) — обед (cena). Как правило, в день довольствуются одним приемом специально приготовленной пищи — по утрам, вечером доедают оставшееся от завтрака. Однако и утренняя трапеза скромна и однообразна: овощной суп, иногда с клецками, два раза в неделю (четверг и воскресенье) дополнительно к супу вареная говядина или жареное мясо (телятина или баранина). По пятницам и во время поста, который соблюдается неукоснительно, едят рыбу, обычно спинку копченого тунца (tonnina), с овощами — нутом или цветной капустой. Хлеба, основного продукта питания, съедают много, так что все остальные компоненты трапезы называют companatico — «сопутствующее хлебу». Пьют простую воду или пикет — вино из виноградных выжимок. Хорошее вино мужчины пьют в компании, собравшись в таверне или остерии, перед вечерней трапезой или после нее. К повседневному меню по праздникам добавляются свинина, домашняя птица, дичь, фаршированная нежной морковью или другими ингредиентами. Чтобы все это осилить, потребляли перец в количествах, способных поразить воображение, зарабатывая тем самым болезни и сокращая себе жизнь.
Богачи — тогда, как и сейчас, — любили кулинарные излишества. Тот же Ж. Ле Гофф мастерски показал, что значила в средневековом менталитете застольная роскошь, как она, наряду с одеждой, выражала этику власти и репрезентации, объединяя тем самым аристократию и горожан.[20] Прежде всего, богачи питались три раза в день. К уже упомянутым трапезам, утреннему завтраку (desinare) и вечернему обеду (cena), они добавили полдник (merenda). Кроме того, роскошь стола служила важнейшим элементом роскоши как таковой: дорогие скатерти из тонкого полотна и соответствующие им салфетки, посуда, столовое серебро, кувшины для воды, дорогие графины, вилки, ножи и т. д. Решающее значение имели количество, разнообразие и изысканность блюд. Первое отличие трапезы богачей от еды бедняков — почти ежедневное потребление мяса. Второе — отборные и разнообразные вина, иногда привезенные из других областей Италии и даже из дальних краев. Третье — обилие дичи, добытой в собственных владениях или доставленной крестьянами и арендаторами. Четвертое — избыток специй и соли (государственная монополия, они слишком дороги для бедняков). Такова общая картина. Кроме того, трапезы богачей совершаются по тщательно разработанному ритуалу, для которого характерны мытье рук до и после еды, присутствие многочисленной прислуги, музыкантов, иногда шутов или странствующих жонглеров, обилие свечей, благовоний и т. д. Короче говоря, вечная помпезность «великого шутовства» снобов и сильных мира сего.
Что же тогда говорить о праздничных обедах и особенно о свадебных пирах? Здесь теряли всякое чувство меры: регламент 1330 года вынужден ограничить трапезу двадцатью переменами блюд! Вот пример, хотя, строго говоря, и не относящийся к Флоренции времен Данте, однако и не слишком далекий от флорентийских обычаев:
«Что касается питания, то граждане Пьяченцы творят чудеса, особенно на свадьбах и банкетах. […] Начать с того, что на столах у них отличные белые и красные вина и, что стоит особо отметить, всевозможные кондитерские изделия. На первую перемену блюд у них подают двух каплунов или каплуна и большой кусок мяса на человека. […] Затем предлагают в большом количестве жаркое (каплуны, цыплята, фазаны, куропатки, зайцы, кабаны, косули и прочее, в зависимости от сезона). Потом подают сладкие пироги и сыры. Наконец, все моют руки и приступают к винам и кондитерским изделиям. Некоторые угощают гостей несладкими, а круглыми пирогами с яйцами, сыром и молоком с большим количеством сахара».[21]
На самом деле чудеса, совершаемые жителями Пьяченцы, не представляют собой чего-то исключительного. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить о пире, устроенном в июне 1466 года по случаю свадьбы сестры Лоренцо Великолепного, продолжавшемся три дня. Тогда две сотни приглашенных поглотили 260 каплунов, 500 гусей, 236 уток, 1500 цыплят, 470 голубей, залив все это 50 бочонками белого вина и 70 красного![22]
Что касается питания населения Флоренции в целом, то благодаря Ш. де Ла Ронсьеру[23] мы имеем предельно точное представление о том, что ели ее жители в XIV веке. Для уточнения этой картины применительно к эпохе Данте достаточно скорректировать в сторону уменьшения приведенные ниже цифры, относящиеся к периоду, для которого были характерны более высокие запросы и лучшее качество жизни. В общих чертах дело обстоит так. Хлеб — основа питания (в среднем по килограмму в день на человека). Он хорошего качества и высокой питательной ценности. Удивительно много потребляют фруктов и овощей (в частности, 100 граммов бобов на человека в день). Еще больше удивляет количество мяса, съедаемого человеком в день (в среднем 100 граммов), не считая дичи и домашней птицы, а также речной, озерной и морской рыбы. Зато молока и меда, если не учитывать того, что идет на изготовление кондитерских изделий, потребляют мало. Специй, ввозимых с Востока (перец, корица, мускатный орех, гвоздика, имбирь) или выращенных в Италии (шафран, горчица, розмарин), напротив, едят много. Что до вина, то им, откровенно говоря, злоупотребляют: полтора литра в день на человека! Известны были также пиво (cervisia, ячменное пиво) и спиртосодержащие напитки, которые во Флоренции потреблялись в умеренных количествах: здесь не испытывают недостатка в хороших винах местного производства (тем не менее привозят и из-за границы), продающихся в тавернах, многочисленных и не страдающих от недостатка посетителей, как и в наши дни (в барах и пабах). Вину приписывают всевозможные достоинства, в том числе свойство «ускорять рост всех членов тела, которые, не будь вина, оставались бы маленькими и хилыми…» — так проповедовал в 1306 году брат Джордано да Ривальто (из книги Ла Ронсьера. Т. 1. С. 404). «Каждый год 1 ноября устраиваются праздники вина нового урожая, и popolo minuto (простой народ) радуется, что важным персонам запрещено по этому случаю пребывать в городе» (там же. Т. 1. С. 127). Ясно, что хорошие еда и напитки являются во Флоренции предметом особой заботы и что, несмотря на неурожаи и эпидемии (правда, нередкие), большинство флорентийцев могут, когда лучше, когда хуже, удовлетворить свои потребности в достаточном и сбалансированном питании.