Добротность тканей во многом зависела от качества исходного материала: пряжи. Пряли всё еще по старинке, используя прялку и веретено. Обычно крестьяне приносили ткачам льняные или конопляные нити, которые сделали сами. Конопля была грубее льна, ее не удавалось как следует очистить, на нитях оставались органические вещества, со временем разрушавшие ткань, и при частой стирке или намокании появлялись дыры. По этой причине во второй половине XVII века отказались от изготовления конопляных парусов и перешли на лен, но в первой половине гнались за дешевизной… Пряжу делали даже из крапивы. Шерстяные ткани тоже оставляли желать лучшего, хотя их даже экспортировали на Ближний Восток и в Северную Африку. Шерстяное сукно, изготовляемое на юге Франции, в частности, близ Каркассона, Безье, Кастра, продаваемое на ярмарках в Пезена и Монтаньяке и вывозимое за рубеж из Марселя, находило сбыт среди непритязательных покупателей. В XVII веке из Италии стали завозить квасцы для протравы тканей, удаления жира и закрепления краски. Качество сукна улучшилось, но оно все же не было конкурентоспособно в международном плане. Шелковую нить, идущую на изготовление ткани, для крепости скручивали, получая мулине; для этого использовалась целая система веретен, которые изначально вращали лошади… или женщины. Этот процесс удалось механизировать при помощи мельниц, ветряных или водяных.
Ткацкие станки появились в начале XVII века; они были ручные, довольно примитивные, с горизонтально натянутой основой. Прежде чем приступить непосредственно к изготовлению ткани, ткачу предстояло проделать большую подготовительную работу: намотать нити на бобины, навить основу, расправить ее, намазать клеем, чтобы нить стала прочной и скользкой (для шерсти использовался клей на основе животного жира, для льна и хлопка – растительный), подготовить уток, наладить станок… Чтобы получить один квадратный дециметр ткани, нужно было раз сорок пропустить челнок сквозь основу. Если предполагалось нанести на ткань рисунок, процесс многократно усложнялся. Впрочем, существовала техника набивного рисунка для простенького ситца.
Затем ткань попадала в руки портных. Мастер-закройщик (работавший в основном с сукном) делал главную работу: кроил одежду, сообразуясь с велениями моды и личными параметрами заказчика; остальное доделывали подмастерья, они же занимались починкой платья. Работу, не требующую творческого подхода, отдавали на дом швеям, которым платили сдельно. Швеи получали мало, но, как могли, боролись с засильем портных. Их борьба увенчалась относительным успехом лишь в 1675 году уже при Людовике XIV, который учредил их собственный цех со своим уставом.
Дополнением и украшением нарядов из дорогих тканей была вышивка, а также кружева. Французская вышивка стоила дешевле изделий венецианских, генуэзских или миланских мастеров, но тоже была добротной и качественной. Мастерицы – монахини и простолюдинки – вышивали по сукну или шелку золотой и серебряной нитью, цветной шерстью и шелком, порой украшая свою работу жемчугом, перламутром, драгоценными камнями и перьями. Особая техника вышивания применялась для украшения мебельной обивки, создавая эффект гобелена. Мастер был своего рода художником: он подбирал узор и материал, размечал его – и предоставлял завершать дело вышивальщицам. Более того, поставщики королевского двора имели право забирать хороших мастериц у своих собратьев.
Кружева импортировали из Фландрии, где их производство прочно встало на ноги в конце XVI века: сначала в моде были шитые кружева с геометрическим узором, затем – плетеные на коклюшках. Особенно славились тонкие плетеные кружева «бенш», «валансьен», «малин» (названные так по городам, в которых они производились), с орнаментом, образованным плотным переплетением нитей, на фоне из узорных сеток. Во Франции изготовление кружев наладилось с середины XVII века. Шитый гипюр с изящным узором (мелкие растительные побеги, фигурки людей, амуров и др.) изготовлялся в Алансоне, Аржантане, Седане. Мастерицы из Кана, Шантийи, Байё, Ле-Пюи делали и плетеные тюлевые кружева типа «блонды» (из золотистого и черного несученого шелка) и «шантийи» (из белого и черного крученого шелка). Обычно для плетеных кружев использовалась хлопковая или льняная нить, но в них иногда вплетали и золотую канитель.
Кружевами украшали одежду, в том числе облачение священников, женские чепчики, нижнее белье и аксессуары; мужчины прикрепляли кружевные розетки к штанам у колен. Те, кто мог себе это позволить, использовали их также для отделки мебели. Кружево было дорого не только из-за стоимости исходных материалов, к которой прибавлялись таможенные пошлины, но и из-за самой работы, которая была долгой и кропотливой. Один из придворных Людовика XIII приобрел брыжи, равные по своей стоимости двадцати пяти арпанам прекрасных виноградников! Носовой платок, который знатная дама держала в руке, стоил двести дукатов (то есть 700 граммов золота).
Воротники из плетеного кружева можно было распустить и переделать по новой моде. Зато кружева, украшавшие детские наряды для крещения и фату, бережно сохраняли, передавая из поколения в поколение.
Если изначально знатные дамы, занимаясь рукоделием, сами изготовляли кружево для своих парадных нарядов (Екатерина Медичи, например, обучила «волшебству с иголкой» свою невестку Марию Стюарт), то в XVII веке, в связи с увеличением спроса на это украшение и повышенными требованиями к его качеству, плетением кружев занялись профессионально. Эту работу выполняли монахини с помощью сирот и других бедных девушек, а также надомницы. Девочек приучали к работе с семи, а то и с пяти лет; для них специально делали маленькие подушечки (опору для работы) и миниатюрные утюжки. Вознаграждение кружевниц зависело от многих факторов: насколько быстро они умели приспособиться к новой моде, насколько оригинальной и сложной была работа, наконец, насколько ловким оказывался торговец, сбывавший их товар. Порой жесткая конкуренция заставляла сбивать цену. Мастерицам платили наличными, и работодатель сам оценивал конечный продукт; стоимость исходных материалов вычитали из жалованья кружевниц. В отличие от ткачей и вышивальщиков, кружевницы, которых было полтора десятка тысяч, не объединялись в цех, и потому жизнь их зачастую была тяжелой. В каждом городе у кружевниц был свой святой покровитель: в Лилле – святой Николай, в Аррасе – святой Людовик, в Брюгге – святая Анна. За работой мастерицы пели песни в их честь, и под эти песнопения дружнее звенели коклюшки.
Но положение кружевниц можно считать завидным по сравнению с канатчиками. Эти мастеровые покупали у крестьян коноплю, трепали, чесали и вили из нее веревки, крутя специальные колеса с крючками. Из нити длиной 110 метров получалась 80-метровая веревка. Для этого дела требовался простор, поэтому канатчики обычно располагались вдоль дорог. Чем им плохо жилось? Дело в том, что с XV века витьем веревок обычно занимались прокаженные, которые были обязаны жить отдельно от здоровых людей, в лепрозориях-лазаретах (их покровителем был святой Лазарь) под юрисдикцией церквей и монастырей. Почему людям, больным заразной болезнью, доверили изготовление веревок (а также деревянных маслобоек), остается непонятным: веревки не только передают из рук в руки, но и мочат в колодце. По счастью, с проказой во Франции было покончено к концу XVI века, однако традиция сохранилась. В XVII веке канатчики оставались подданными епископа и были обязаны поставлять ему конопляный недоуздок для коня, веревки для колоколов приходской церкви, а также для повешения преступников. Но их по-прежнему хоронили на особом кладбище, отведенном для прокаженных, а их детей записывали в конце приходской книги, «задом наперед», как незаконнорожденных. Возможно, это людская зависть приняла такое уродливое выражение: потомки прокаженных обладали монополией на витье веревок – ходового товара, пользовавшегося большим спросом, – что приносило им определенные барыши. Однако канатчики больше дорожили своим социальным статусом, чем материальным положением: во время учиненных ими беспорядков в Бретани им предложили в одном поселке уравнять их в правах с остальным населением, если они откажутся от своего права не платить налоги. Канатчики с легкостью согласились на это условие.
Большим спросом пользовалась также черепица. Изготовлявшие ее мастеровые сначала запасались глиной в карьере, затем дробили ее, разминали ногами, при необходимости просеивали через решето и разводили водой до получения однородной массы. Глину помещали в специальные деревянные формы, а потом разглаживали их лицевую сторону руками. Говорят, что некоторые кустари придавали черепице нужную форму, используя в качестве основы собственное бедро (или бедро жены), но это уже больше похоже на легенду.
Вынув из формы, глину раскладывали сушиться на солнце, а затем располагали вертикально в печи, в несколько рядов. Огонь поддерживали постоянно два-три дня, затем постепенно уменьшали и гасили совсем; из-за резкого охлаждения черепица могла растрескаться. Через несколько дней черепицу извлекали из печи; штуки, находившиеся ниже всех, зачастую были лучшего качества. Брака было много: иногда черепицы склеивались друг с другом или деформировались. На конечном продукте мастеровой ставил свое имя – или изображал птичку, рыбку, змею или другой рисунок, поскольку в большинстве своем гончары были неграмотными.
Металлургия находилась практически в зачаточном состоянии. Франция была небогата рудными месторождениями (в Бретани и Центральном массиве добывали олово, медь, цинк), так что производство черных металлов в соседних странах – Германии и Голландии – было налажено гораздо лучше.
Печи для изготовления кирпичей или черепицы, для плавки железной руды и стекла, кузнечные горны жадно поглощали дрова (их стали заменять каменным углем только в XVIII веке). Кроме того, в лесу стучали топоры дровосеков, запасавших строительный материал, а на опушках дымились печи угольщиков (древесный уголь, между прочим, входил в состав пороха наряду с серой и селитрой). Древесный уголь получали из ветвей дуба, акации, граба и каштана. Береза и ель не котировались, поскольку давали меньше жара. Плакучую иву рубили на дрова и продавали деревенской бедноте; брусками из этого дерева также точили косы и прочие острые орудия труда. Смешивать деревья разных пород было нельзя. Процесс обработки занимал несколько дней; при этом нужно было постоянно находиться рядом с медленно сгорающей кучей дров, так что угольщик круглый год жил в лесу в деревянной хижине или землянке, спал на топчане из папоротника, соломы и листьев. Нередко в такой хибарке ютилась вся его семья, помогавшая ему по мере сил.