От размышлений записи возвращают нас к жизни, и мы читаем: «Как мы праздновали юбилей Толстого[91]. Я занял 25 копеек и пошёл купить газеты. Газеты у Шимоева были все распроданы, несмотря на то, что их час назад только получили. Я пошёл в киоску, — она закрылась за распродажей газет. Газетчики просили возвышенную цену (за „Русское слово“ — 10 копеек). Ещё были две газеты „Голос Москвы“. Платить дорого не хотелось, потому что на 25 копеек можно было купить только 2 газеты. Тем не менее „Русское слово“ я купил, а за остальными пошёл в другую киоску. Там кроме „Русского слова“ и „Раннего утра“ ничего не было. Я купил и чтением этих газет вечером мы почтили Л. Н.».
И вот, наконец, 1 августа 1914 года — война. Думал ли кто тогда, что этот день открывает в России бесконечную полосу войн и насилий и что настало в стране весёлое время для смерти, когда та, сладко потянувшись и захрустев косточками, смогла радостно, как когда-то во времена чумы, сказать: «Господи, хорошо-то как!»
Убийство в боснийском Сараеве наследника Австро-Венгерского престола, эрцгерцога Франца Фердинанда, сербским националистом Гаврилой Принципом положило начало мировой войне и развалу Австро-Венгерской империи, которую ещё не так давно старался сохранить наш Николай I. Теперь Австрия была врагом России, а все наши симпатии были на стороне православных сербов. Монархическая солидарность уступила место религиозной. Когда Австрия объявила Сербии войну, один видный представитель сербского посольства в Москве на вопрос российского газетчика заявил, что война между Австрией и Сербией не будет локализована и что начало этой войны означает также и начало огромного пожара, который охватит всю Европу. «Результаты и последствия этого пожара, — сказал тогда дипломат, — предвидеть нельзя, но последствия его будут огромны». И он оказался прав.
В записных книжках нашего неизвестного знакомого появились в то время новые записи.
«Вчера, — гласят наспех начертанные каракули, — во втором часу, в открытые окна доносились раскаты крика манифестантов: „Ура!“.
…Идя по Цветному бульвару, я видел, как молодые люди без шапок пели „Царю небесный“… Швейцар говорил, что все русские пойдут бить немцев и что война будет народной… На улице озорная толпа что есть силы кричит: „Шапки долой!“ Один снимает. „Ха-ха-ха! Хоть один да послушался!“»
Газеты писали: «Вечером на Чистопрудном бульваре собралась громадная толпа детей и отправилась с пением „Боже, царя храни“ к Покровским казармам. Народ стал собираться на Страстной площади. Быстро организовалась манифестация, направившаяся с национальными флагами и криками „Ура!“ к памятнику Скобелева… Несут флаги и стяги, портреты государя императора и сербского короля Петра. По дороге к толпе присоединяются новые манифестанты и скоро толпа достигает нескольких тысяч… Манифестации идут целую ночь, по всем улицам Москвы, как в центре, так и на окраинах… Вечерами на улицах Москвы вся публика ходит с обнажёнными головами… Громадная манифестация в одиннадцатом часу ночи собралась в Кремле около памятника Александру II… Толпа беспрерывно поёт „Боже, царя храни“ и „Спаси, Господи“. Люди из толпы произносят речи о текущем моменте. Речи покрываются криками: „Долой немцев, долой Австрию! Да здравствует Сербия, да здравствует Россия!“… Случайно встречающихся военных народ приветствует громкими криками и качает… устраиваются митинги. Ораторы произносят речи. К призыву быть всем заодно и сплотиться грудью для борьбы с врагом присоединяется призыв быть трезвыми. Кто-то выкрикивает: „Клянитесь, что не будете пить пиво до тех пор, пока не минует горькая чаша испытаний!“ — „Клянёмся, клянёмся!“ — отвечает толпа… Все питейные заведения в Москве закрыты, а поэтому пьяных совершенно нет. Крики „Долой Австрию, долой немцев!“ начали приобретать реальное значение. Третьего дня манифестация ночью подошла к ресторану „Вена“ и потребовала снятия вывески. „Долой Вену!“ …В Немецком клубе группа членов возбуждает ходатайство о перемене названия… На Красной площади был устроен грандиозный митинг… Всего на площади было не менее 50 тысяч человек… торжественное молебствие… Народ сосредоточенно молится… На возвышение взошёл священник и, обращаясь к народу, сказал: „Будем же единодушно просить Господа Бога помочь нам пережить этот тяжёлый момент“».
Для уверенности в победе русского оружия у москвичей были основания: под ружьём в России тогда находились 1 миллион 364 тысячи человек, в то время как в Германии только 780 тысяч. И всё-таки не всех тогда в Москве захватил патриотический ажиотаж.
Очевидец всех этих событий записал в своей книжечке:
«Попадались дамы в слезах…
По случаю мобилизации в магазинах обуви чувствуется недостаток сапог.
Жалуются — водки нет. А один сказал: „Момент сурьёзный… Надо водочку пить бросить“. — „Отступать не будем, будем умирать на позициях“, — говорил другой.
Когда полк проходит мимо церкви, то неверующий снял фуражку и перекрестился: такой порыв.
В Охотном Ряду люди потребовали зачеркнуть на вывеске ресторана слово „Вена“.
Один у памятника Скобелеву, несколько выпивший, произнёс по ошибке вместо „Да здравствует Россия!“ „Да здравствует Австрия!“ Его за ноги да за руки и сняли. „Виноват, ошибся!.. Австрию долой! Ура!“ — „Россию долой!“ — крикнул выбежавший из ворот татарчонок..
… „Как же нам таперича немцев дразнить, надо бы, барин, им кличку дать“, — спрашивает извозчик, на что седок отвечает: „У немцев есть кличка, французы их швабами называют“. — „Швабры, говоришь?“ — улыбается извозчик.
…Гостиница „Дрезден“. Слово „Дрезден“ завешено полотнищем…»
Шестнадцатого июля 1914 года именным высочайшим указом в России была объявлена частичная мобилизация. В скором времени в большинстве губерний Европейской России были призваны на действительную военную службу нижние чины запаса и казаки, офицеры запаса армии и флота, казачьих войск, а также врачи, ветеринары и фармацевты запаса армии.
Первого августа 1914 года Германия объявила России войну.
В записной книжке появились такие записи:
«Жена мужу говорила: „Вставай, Вавила, Германия войну объявила“.
…Главный начальник всё боялся, как бы в его часть не попали пьяницы: с ними трудно работать.
…Один спрашивал: „Скажите, пожалуйста, будут давать хлебопёкам георгиевские кресты, а то у нас один такую лепёшку испёк, что картузом не покроешь“.
…Благодарили начальство за то, что закрыли на время мобилизации водку.
…В вагонах трамваев стали креститься чаще, нежели в мирное время. Один солдат говорил: „Я к ефтому офицеру в роту не пойду, он больно отступать ловок В японскую войну через него в плен попал“. Слух распустили, что на войну будут брать коров. Плач баб.
Солдаты говорили: „Скорей бы на войну гнали, а то от баб стыдно… Прощались, плакали, а мы всё тут“.
Хлеб был заплесневелый. Клали под головы на кровать.
4 августа 1914 года на войну поезд отошёл в 7 часов 42 минуты. „Прощай, Ваганьковское кладбище. Ура-а-а!“ Пасмурно. Дымное облако, моросит дождь. Только когда поезд потерял из виду Москву, стало грустно и жаль всё то, что осталось в Москве.
Барышни, где железнодорожные здания, махали платками.
Если бы каждый из нас был уверен в том, что его убьют, мы бы не пошли на войну. Хотелось, чтобы брызнуло солнце и оживило пейзаж.
Флаги на даче. „Да здравствует великая Русская армия! Храни вас Бог!“ Какая-то баба стояла, растопырив необутые ноги, махала обеими руками. Из нашего поезда раздавалось „Ура!“. Женщина осеняла наши вагоны крестным знамением.
— До свидания!
Баба, в левой руке курица, правой машет фартучком. Махали платочками дети.
Соловьёв напился пьяным…
Бабы махали прядями льна по направлению к Москве, давая этим понять, что они желают возвращения.
Название частей войск, перевозимых по железной дороге, тщательно скрывалось. Такие вещи, как, например, зарядные ящики, имевшие на себе надпись, заклеивались.
…Завели собаку Жучку.
Смоленск Нам не верят какой мы части. Говорят, что мы скрываем, хотя на погонах „П. Г. 395“.
Нам приказано закрыть бумагой погоны, чтоб никто не мог узнать, какой мы части… В вагоны бросали яблоки и табак».
И вот, наконец, война. В 1915 году немцы на Восточном фронте применили ядовитый газ — хлор. Было это в Польше, под городом Осовцом. В записных книжках об этом говорится короткими, отрывочными фразами: «Немцы пустили газ из 20 баллонов. Тогда наши впали в беспамятство. Как пришёл газ, стали кричать окопы: „Дай воды! Пить! Мочи голову!“ Поползли из окопов по кустам, как чумные тараканы, и умирали в траве. Мёртвые почернели, как чернильный карандаш, у живых лица пятнами карандашными. Немцы пошли в атаку. В масках шли, у них резиновые респираторы. Они перекололи штыками тех, кто был отравлен. Неожиданно для них наши другие батальоны зашли с фланга (их не видно было за туманом). Немцы так растерялись, что побросали ружья и стали просить пощады. Некоторые целовали сапоги, но наши всех перекололи. „Когда же заставят его прекратить мухоморством заниматься?“ — спрашивали солдаты. Спасаясь от газа, многие утыкались лицом в землю. Выроет ямочку и лицо уткнёт, а кто в человека уткнётся, кто платок намочит. Газ глаза выедает, кашель, землистые лица, тошнота, головокружение, у умирающих изо рта жёлто-зелёная пена с кровью, зелёное в глазах, кисло-солёный вкус во рту, в груди загорелось. Много нас погасло. Полные умирали скорей, тощие больше выживали. Одёжа воняет, и фуражка, и трава пожелтели, а кокарда и котелок позеленели, патроны винтовочные стали красными. Солдаты перестали бояться шрапнелей, не прятались от них: всё равно. Пулемёты не могли стрелять, и в винтовках ржа появилась. Ножи от газа заржавели в кармане».
Потом бои, плен. «Когда вели в плен мимо своих (немецких. — Г. А) трупов, — читаем мы, — нас сильно колотили… По 80 человек в вагоне, а вагон на 60. Трое суток не выпускали, вёдер не было. Испражнялись на полу. Из вагонов выгоняли ногой, кулаками… Дождь, скверно. 20 суток под небом. Не было шинелей. Потом сами бараки выстроили… Один фунт картофеля, одна селёдка… Кофе без сахару и молока. Суп днём и фунт чёрного хлеба… За провинность били камышовыми или резиновыми палками… Нагайки были из воловьих членов».