Подняв головы, смотрели стоявшие на того, кто играл вверху, запрокинувшись. Он летел бы, если бы не привязи языков колокольных, которыми он правил в самозабвенном движении, как бы обняв распростертыми руками всю колокольню, увешанную множеством колоколов — гигантских птиц, испускавших медные гулкие звоны, золотистые крики, бившиеся о синее серебро ласточкиных голосов, наполнивших ночь небывалым костром мелодий».
Так описывает Анастасия Цветаева игру Константина Сараджева — не по рассказам, а по собственным впечатлениям: она была там, стояла под колокольней во дворе храма и слушала тот редчайший по красоте звон, который невозможно повторить.
Александр Васильевич Свешников, создатель Государственного русского народного хора, высоко ценил сараджевские звоны: «Звон его совершенно не был похож на обычный церковный звон. Уникальный музыкант! Многие русские композиторы пытались имитировать колокольный звон, но Сараджев заставил звучать колокола совершенно необычайным звуком, мягким, гармоничным, создав совершенно новое их звучание».
Все, кто сталкивался с К. Сараджевым, оставили воспоминания о нем как о человеке, обладающем невероятными музыкальными способностями. Его одаренность поражала слушателей исключительностью своего природного таланта.
Изучая опыт организации и проведения колокольных концертов в Европе, К. Сараджев пришел к выводу, что в России использовать его можно, но только внеся очень серьезные коррективы, что все должно опираться на вековые русские традиции колокольного звона. Молодой музыкант-звонарь разработал теоретические основы устройства музыкальных колоколен, которые сегодня представляют огромный интерес, ведь это, по существу, единственные аргументированные, достаточно полно сохранившиеся материалы.
Известный музыковед и специалист по колокольному звону из Новосибирска Л. Д. Благовещенская анализирует проект светской концертной звонницы К. Сараджева:
«В подходе к вопросу показательно отношение Сараджева к колокольне с подбором колоколов как единому целому. Он параллельно занимался изучением самих колоколов, соединением их в подборы, устройством и расположением их на звоннице, их балансировкой (т. е. связыванием в определенном порядке веревок от языков, приспособлением для удобства исполнения)…
…Показательно также отношение Сараджева к своей деятельности звонаря. Он называл себя исполнителем на колоколах, музыкантом. То, что звон — музыка, не вызывало у него ни малейшего сомнения, о чем сохранились в документах его многочисленные высказывания.
В деле организации светской концертной звонницы Сараджев предпринимал и практические шаги. Наиболее удобным местом для нее он считал Парк культуры и отдыха, где колокольные концерты были бы демонстрацией одного из видов старинного русского искусства».
Однако в молодой Советской республике жизнь бурлила по другому руслу, и слабый ручеек «старинного русского искусства» был обречен на гибель. Вскоре встал вопрос о прекращении концертной деятельности и о закрытии колокольни.
К. Сараджев пытается отстоять свое детище, развернув кампанию в его защиту.
«Члену Моссовета тов. Уварову.
[от] представителя музорганизаций и объединений по вопросу создания научно-материалистического похода на художественно-бытовые нужды в борьбе с религиозной отсталостью — Сараджева Константина Константиновича, члена О-ва драматических писателей и композиторов.
Заявление
Убедительно прошу удовлетворить мою просьбу о сохранении в целости созданной мною для собственных опытов звонницы на Мароновской церкви, находящейся в 1 Бабьегородском пер., 5 Отделения милиции по Б. Якиманке, предназначаемой к ликвидации.
В оправдание цели моего ходатайства упоминаю о необходимости своевременного вмешательства Моссовета в дело ликвидации художественного инвентаря, каковым являются и колокола, служащие продолжительной основою для научных опытов в музыкально-теоретической работе, питающей готовую теорию новыми достижениями современных открытий и изобретений.
Лично я прошу для себя предоставить мне Моссоветом в постоянное пользование по моему усмотрению указанную звонницу под контролем Главискусства Наркомпроса с правом реставрации попорченных частей ее и пополнения новыми колоколами неограниченно по моему указанию, где я сочту возможным».
В поддержку замыслов К. Сараджева было написано ходатайство, которое подписали композиторы Р. М. Глиэр, А. Н. Александров, А. В. Александров, Н. Я. Мясковский, А. А. Шеншин; музыковеды С. А. Богуславский, С. М. Чемоданов; известные деятели культуры Г. Э. Конюс, Е. А. Мальцева, Б. Б. Красин и др. В нем говорилось:
«Использование гармонии колоколов неоднократно имело место в истории развития музыкальной культуры. В Германии и Франции в XVI и XVII вв. мелодия колоколов сопровождала игру оркестров на широких народных городских празднествах — отнюдь не религиозного, а напротив, чисто светского характера…
Мы обращаемся с ходатайством о предоставлении К. К. Сараджеву необходимых ему колоколов определенного тембра из фонда снятых колоколов или с колоколен закрытых церковных зданий. Работа К. К. Сараджева представляет собою выдающийся интерес, так как она связана с писанием теоретического труда, имеющего общемузыкальное значение. Недостаток колоколов препятствует его капитальной экспериментальной показательной работе и останавливает его чрезвычайно интересный специальный труд».
А вот еще интересный документ:
«В Главискусство.
Государственный Институт Музыкальной науки, признавая художественную ценность концертного колокольного звона, воспроизводимого т. Сараджевым, единственным в СССР исполнителем и композитором в этой отрасли музыки, считает, что разрешение ему колокольного звона может быть дано лишь при условии устройства звонницы в одном из мест, не связанных с религиозным культом.
Директор ГИМНа Н. А. Гарбузов».
Многие деятели искусства, литературы, науки, общественные деятели понимали, что в сложившейся в конце 20-х годов XX века ситуации в стране это была единственная возможность сохранить колокола как православные святыни и исторические памятники нашего народа.
Власть проект отвергла.
В это время влиятельный американский бизнесмен Чарльз Ричард Крейн обратился в компетентные органы власти с просьбой направить в Америку специалиста для настройки в Гарвардском университете колоколов, вывезенных из Данилова монастыря. Отправили в Америку К. Сараджева, по всей видимости, чтобы избавиться от настойчивого звонаря и необходимости обосновывать отказы на проекты создания «музыкальной колокольни» именно в то время, когда в стране шла кампания по снятию и уничтожению церковных колоколов.
Но неожиданно заартачился сам К. Сараджев: он не рвался в Америку, а мечтал создать музыкальную колокольню в России, в Москве, — база для этого была готова. И только после того, как американцы пообещали для университета в Гарварде закупить колокола только по его списку и установить их по его схеме, он согласился. В его выездном документе говорилось: «Гражданину страны, которая не признана Соединенными Штатами, дается въезд на двенадцать месяцев, как временному посетителю в роли эксперта по колоколам».
И вновь проблема. К. Сараджев должен был отплыть на пароходе вместе с колоколами из порта в Ленинграде. Но еще в поезде, подъезжая к городу, услышал необычный звон нового для него колокола. Забыв об Америке, сразу же с вокзала направился к колокольне, где, радуясь своему открытию и не замечая времени, провел более суток. Пришлось ему плыть следующим рейсом только через две недели.
На американский континент К. Сараджев прибыл в октябре 1930 года. И сразу же его ждало разочарование. Зарубежная поездка привлекла его возможностью осуществить свою заветную идею — создать светскую концертную звонницу, чтоб она звучала как единый организм (оркестр, а еще лучше — инструмент). В России он уже провел титаническую работу — в его списке звуковых спектров было 388 больших колоколов из 362 храмов Москвы и ее окрестностей. Им был разработан проект по созданию колокольни с двадцатью шестью колоколами, снятыми с семнадцати колоколен закрытых церквей, продуман и обоснован план их размещения. Сараджеву обещали, что в Америке в его распоряжении будет 34 колокола, причем все отобранные им, по его списку.
Выдающийся звонарь различал в Даниловом монастыре 43 звона, а для набора из тридцати четырех колоколов в его феноменальном музыкальном воображении уже были продуманы свыше ста звонов. К сожалению, их никто никогда не услышал. К. Сараджева ждал еще один сюрприз — один из колоколов, внешне очень красивый (в богатом оформлении выделялись и привлекали к себе внимание крылатые херувимы), хотя и был из Даниловской обители, но из-за своего голоса не вошел в список, так как создавал диссонанс. Его разместили отдельно, в башне Гарвардского коммерческого факультета.
Семнадцать колоколов великий мастер разделил на три группы: три больших, десять средних и четыре небольших зазвонных колокола. Для подъема колоколов на башню Лоуэлл построили временную деревянную башню; К. Сараджев настоял, чтобы использовали ручные лебедки — только они могли гарантировать подъем без опасных для такого веса рывков.
К сожалению, у Сараджева сразу же начались проблемы с местным начальством: выражаясь на современном американо-русском сленге, звонарь не прошел фэйс-контроль. По словам протоиерея Романа Лукьянова, он был «небольшого роста, с несколько искаженным либо от контузии, либо от эпилепсии лицом, не говорящий по-английски, не имеющий формального музыкального образования…» Руководство университета раздражала его эксцентричность: он мог ночью попросить у соседей разрешения поиграть на их рояле, в промозглую погоду ходить раздетым через весь город на работу. Никому и в голову не пришла мысль, что ему просто нечего надеть — пальто ему «забыли» купить, а он — то ли из скромности, то ли из-за увлеченности работой — никого об этом не просил.
Но самое главное — американцы высказывались против предложенного метода управления колоколами, особенно распределения оттяжек средних колоколов, которые веером расходились от звонаря. Сараджеву постоянно навязывали идею управления колоколами, получившую большое распространение в Америке, — с помощью электрических датчиков и ударников.