{5}. Правда, не каждый подданный одобрял эту всем очевидную связь. Верный семьянин генерал-майор князь В. В. Вяземский рассуждал так: «Пусть мущины (так в тексте. — Л. И.) обратятся к своим должностям, наши женщины им соревнуют и будут знать должности: матери, хозяйки, жены, — лишь только изгони проклятую методу жене мешаться в дела мужа и любовницу вельможи называть курвою тайного канцлера, а не Аксиньею Антоновной, Марьею Ивановной, etc, etc»{6}. Конспирация в этом случае слишком прозрачная, стоит лишь поменять местами порядок женских имен и отчеств, взятых в качестве примера, чтобы догадаться, кого имел в виду строптивый генерал. Можно заподозрить его в пристрастности: в царствование Александра I военная карьера князя В. В. Вяземского складывалась неудачно, и император к нему не благоволил. В военное время случалось всякое, и самому генералу, наконец, в 1812 году судьба послала искушения, которым он, однако, мужественно противостоял: «Июнь, 27-го. Местечко Антонополь имеет до 200 домов <…>. В сем местечке девичий пансион. Родители разобрали девушек и осталось только 12. В нем была моя квартира. Все малютки, одна только 16-летняя прекрасная Высоцкая, другая 14 — совершенная красота Скульская. Июнь, 30-го. Я, объезжая передовые посты рано очень, заехал в деревню, где были мои пансионерки. Все вскочили, в одних рубашонках, с открытыми грудионками, цаловали мне плечи. Полная грудь Высоцкой прелщала (так в тексте. — Л. И.) меня, и я, шутя, начал ее цаловать и, опустя мой взор к земле перпендикулярно, видел всю Высоцкую. Какое надобно было терпение! Боже, это моя Катя в 16 лет. — Прости, Катинька, сравнение, ей-богу, хорошо <…>. Проклятый Шталь прискакал во всю прыть сказать, что отряд неприятеля около деревни. Прости, ангел Высоцкая!»{7}
Государь же объяснял причину своего увлечения Марией Антоновной, которую в обществе величали на античный манер «Прекрасной Аспазией», не кому-нибудь, а французскому послу Армануде Коленкуру в 1808 году «Есть в жизни минуты, когда чувствуешь потребность не быть государем; особенно приятно быть уверенным, что вас любят ради вас самих, что расточаемые вам внимание и ласки — не жертва, которая приносится из честолюбия и корыстолюбия». При этом Александр Павлович добавил: «И у вас, генерал, будет предмет. Может быть, она приедет?» Французский историк А. Вандаль справедливо заметил: «Чувствительное и нежное сердце Коленкура было беззащитно против такого способа обращения»{8}.
Сам того не ведая, государь задел самую чувствительную струну в сердце наполеоновского генерала: Коленкур был давно уже влюблен в госпожу де Каннизи. Предмет его обожании находился в разводе со своим первым супругом, а Наполеон, как известно, терпеть не мог разводов (что, впрочем, не помешало ему самому развестись с императрицей Жозефиной) и запретил Коленкуру жениться на своей избраннице. Надо ли говорить о том, что дружеское внимание русского императора сразу же привлекло сердце французского посланника, огорченного нечутким обхождением собственного сюзерена? Аристократическое происхождение Коленкура давало себя знать: невзирая на верность Наполеону, реализовать свои амбиции в полной мере он смог отнюдь не при грозном повелителе, чей двор, по словам Стендаля, «напоминал вечер на биваке».
Красивый, элегантный, с изысканными манерами, Коленкур с головой окунулся в водоворот светской жизни «военной столицы» настолько, что этого не мог не ощутить Наполеон, полушутя-полусерьезно называвший его «старым куртизаном двора Александра». Французский посланник сделался заметной и неотъемлемой фигурой петербургского общества, что нашло отражение в воспоминаниях русских офицеров, пребывавших в столице. Вспомним фразу нашего государя: «И у вас, генерал, будет предмет. Может быть, она приедет?» Так вот: «она» не приехала, оставшись в далекой Франции. Но в атмосфере всеобщего увлечения военными «заморский гость» недолго оставался неприкаянным. Вскоре в парижском обществе распространился анекдот, безусловно, опечаливший госпожу де Каннизи: «Рассказывали, что Коленкур, сильно ухаживающий за женщинами и мастер этого дела, не обратил внимания только на одну особу, хотя не менее других достойную любви. Она затаила в себе чувство горькой обиды и не щадила в своих разговорах блестящего офицера, все преступление которого состояло в том, что он был к ней равнодушен. Узнав о ее вражде, Коленкур придумал способ отомстить ей, самый благородный и самый остроумный. С этих пор не было той предупредительности, того внимания и тех знаков нежных чувств, которых бы он не оказывал той, которая объявила себя его врагом. Он так искусно вел дело, что эта особа не только отказалась от своих предубеждений, но воспылала к нему страстной любовью и не скрывала этого от него. Его торжество было полным; даже чересчур. В самом деле польщенный и тронутый переменой, происшедшей в сердце, которое теперь беззаветно ему отдавалось, он не мог устоять и не разделить чувства, которое сам внушил, и не на шутку полюбил свою победу»{9}.
Действительно, военные в те времена воспринимали победы над женскими сердцами как взятие неприятельской крепости, а неудачи на любовном фронте рассматривали как «потерю сражения». Их чувства отражены в шуточном стихотворении С. Н. Марина «Военное объяснение»:
Как залп ужасный средь сраженья
Разит стоящих пред собой!
Так точно быв без защищенья,
Твоей сражен я красотой.
Без сердца стал я, как без шпаги —
Я под арест тобою взят.
И нет во мне такой отваги,
Чтоб штурмом взять его назад.
Твой взор, как пуля из винтовки,
Пробил мне сердце, как мишень.
С тех пор иду без остановки
К тебе марш маршем целый день!
Привалов никаких не знаю;
Хочу тебя атаковать.
Но только где лишь повстречаю,
То вдруг начну салютовать!
Пробьет поход в груди сердечко,
Спешу всю честь тебе отдать;
И жду командное словечко,
Ученье пред тобой начать.
… … … … … … …
Наряду ждал и не дождался,
Со вздохом в очередь взглянул.
Приказу нет, чтоб я являлся
К тебе в бессменный караул.
Описывая сердечное увлечение Армана де Коленкура, французский историк из деликатности даже спустя столетие не решился назвать имя русской возлюбленной французского посланника. Но русские офицеры были отнюдь не так скромны. В. И. Левенштерн назвал в воспоминаниях имя петербургской красавицы, «пробившей взором» сердце наполеоновского генерала: ею была графиня Александра Дмитриевна Влодек, супруга флигель-адъютанта полковника М. Ф. Влодека, в 1812 году необоснованно заподозренного в шпионаже в пользу французов. Русские военные были оскорблены поступком светской красавицы, которая была столь откровенно непатриотична в своем увлечении. «Она слишком выставляла напоказ свою связь, и кажется, даже гордилась названием любовницы французского посланника», — сокрушался по этому поводу В. И. Левенштерн{10}.
История графини Александры Дмитриевны Влодек — не единственный случай приязни между офицером неприятельской армии и петербургской дамой большого света, который подлежал широкому обсуждению в офицерской среде, что характеризует нравы военных того времени. В свите Коленкура находились, по его же настоянию, офицеры «хороших фамилий», пользовавшиеся успехом у «прелестного пола». Об одном из них мы узнаем из дневника П. С. Пущина (запись сделана накануне войны 1812 года): «После развода Его высочество нас всех удивил прочтением письма какого-то французского офицера к одной русской барыне в Петербург. Хотя особа не была названа, но каждый из нас ее узнал сейчас же. Письмо это заключало в себе выражение любви и привязанности, которые офицер сохранял к своей прекрасной возлюбленной; он напоминал ей про счастливое время, проведенное вместе, и говорил о тяжкой разлуке, которая до сих пор лишала его всякой надежды опять увидеться. Но теперь, говорил он, блеснул луч надежды: утверждают, что у нас будет война с Россией; если это справедливо, то двух выигранных сражений, без сомнения, достаточно, чтобы нам попасть в Петербург. Могут ли, продолжал он, ваши еще варварские, дурно дисциплинированные полчища противостоять гению нашего Императора? К этому прибавил он еще много грубого и плоского хвастовства и дерзко отзывался о русских, находившихся тогда в Берлине; но французская галантерейность не позволяла ему отзываться подобным образом о русских женщинах. В конце письма он спрашивал о ребенке, которого он имел от нее и который родился в Москве, просил дать о себе известия и заключал письмо уверениями в своих самых пламенных чувствах. В P.S. заключалась еще уморительная выходка: он просил приготовить ему хорошенькую квартирку в Петербурге, чтобы избавить его от труда искать себе квартиру, когда они (т. е. французы) там будут. Этот офицер был адъютантом генерала Удино; недавно произведенный в полковники, он подписывался L. G. Его письмо нас крайне потешало. По этому случаю Великий князь рассказал несколько анекдотов и рассуждал об обязанностях мужей в разных положениях жизни»{11}. В отличие от В. И. Левенштерна П. С. Пущин не доверил дневнику имя «прекрасной возлюбленной». Что ж, Наполеон неспроста давал советы своим соратникам: «Воин должен одолевать боль и грусть, причиняемые страстями. Надобно иметь столько же мужества для перенесения с твердостью душевных страданий, сколько и храбрости, чтобы стоять каменной стеной против батареи»