Из принципиальных соображений Брусиловский заставил себя (хотя это далось непросто) не подниматься на стройплощадку, а прийти в уже готовую студию. И вот этот день настал: «Через три месяца он пригласил меня подняться. Зайдя, я ахнул! Огромный (потому, что пустой!) зал сверкал белизной стен, витринные окна изливали волны света. Свежеокрашенный светлый пол, антресоли для хранения работ, подвесные мощные светильники». Дальше все развивалось по накатанной плоскости. Бдительные соседи по дому «настучали» в ОБХСС — пусть, мол, там проверят, откуда стройматериалы, не ворованные ли? Предъявленные художником квитанции убедили борцов с хищениями социалистической собственности, что всё в порядке — можно «стучать» дальше.
Из окон новой студии открывался прелестный вид на старое Замоскворечье: хоть весь день пиши! Не только застолья с оленьей ногой, но и квартирные выставки притягивали сюда изысканную публику. В апреле 1976 года Брусиловский устроил квартирник на всю Москву: одна за одной подкатывали на Новокузнецкую красивые авто с дипломатическими номерами, откуда выходили не по-светски одетые мужчины и женщины. Пожаловал и сам Микеланджело Антониони, скромно одетый старичок, поначалу не узнанный хозяином. Лишь когда итальянец оценил смелость художника, хранящего дома столько ценных предметов искусства, и посетовал, что своих Рубенсов он вынужден держать в банке за семью печатями, Брусиловский догадался, кто перед ним: это же он, создатель «Фотоувеличения» с Дэвидом Хеммингсом в главной роли! Антониони мог бы поделиться с Брусиловским секретами мастерства — ведь он любил во время съемок подкрашивать натуру — траву, деревья и даже реки.
А сколько телевизионщиков перебывало на Новокузнецкой — не перечесть. Нет, конечно, не из программы «Время», которая в этот период вести с полей передавала, а из других телеканалов — французских, шведских, немецких… Всех иностранных дипломатов записал Брусиловский (в том числе и американского консула), всех интеллектуалов перечислил, не забыв и… Аллу Пугачеву, Илью Резника и Раймонда Паулса — «Раймошу». Они тоже приходили к нему в гости, и самое главное, что художник счел нужным это вспомнить и красочно, с нескрываемой гордостью выделить. Резник посвятил Брусиловскому пространные стихи, которые адресат поставил в один ряд с виршами Сапгира и Холина. Все для них было едино — и Алла Пугачева с Анной Ахматовой, и Бёрнс с Бернесом.
На музыкальных квартирниках выступали помимо Пугачевой Александр Градский и Андрей Макаревич. А то цыганский вечер устроят с песнями и танцами в костюмах от знатных модельеров, наверное, и от Славы Зайцева: «В студии раздвигалась мебель, что-то уносилось вон, посреди просторного зала, среди ковров расстилалась цветастая скатерть, на нее — ставились бутылки, тарелки, всякая снедь. Вокруг укладывалась масса ярких шелковых подушек, гости сидели, полулежали на них — ну, словом, табор! Сзади полукругом — цыгане! Да не те, эстрадные, с наигранным наглым буйством, а настоящие: двое мужчин с гитарами, три женщины. Пели задумчиво, вполголоса. Переговаривались, подзадоривали. Это не был концерт, это был пикник, вечеринка. Так, наверно, было когда-то давно — гулять у цыган, с цыганами! Потом компания объединилась. Это был всем запомнившийся вечер. Были и другие — театральные вечера, античные, гурманские, вечера звезд, вечера “все в белом”… Двадцать пар, все в белых костюмах и платьях — это было достойное зрелище! Белый бал! Был один вечер, когда в центре компании был гриль (или микроволновка?) — ящик с освещенным экраном, а внутри вращающаяся птица, и все завороженно глядели на это сюрреалистическое зрелище: “телевизор для утки”, как сказала Кристинка, дочь Аллы… Аллы Великой».
Но почему-то не «Аллу Великую», а манекенщицу Галину Миловскую выбрал в 1970 году Брусиловский для первого в СССР сеанса боди-арта. Голую женщину он расписал, как матрешку, цветочками и бабочками, что запечатлели приглашенные в мастерскую с этой целью западные фотокорреспонденты. Материал оперативно опубликовали в итальянском журнале: оказывается, в СССР есть и такие художники, которые не готовятся к празднованию столетия Ленина! Эффект получился ошеломляющим.
У Валентина Воробьева в его подвале на улице Щепкина, 4, жизнь тоже бурлила от нашествия иностранцев-покупателей, поэтов и алкашей; с конца 1960-х годов художник снабжал своими работами все континенты планеты, и Латинскую Америку, и Австралию, и Европу, и Азию. Воробьев завел амбарную книгу при входе, куда каждый мог писать, что вздумается, как когда-то в дореволюционных салонах. Но чаще всего в этой книге отмечался Анатолий Зверев — придя в отсутствие хозяина, он сообщал: «Я был — сижу в диетической столовой напротив — пошел с бабой в кино — приду через час. А.З.». Заходишь в столовую — он там сидит…
Глава пятая.Артистическая братия. Богемные кабаре и кафе. Капустники. Дом актера. Спасительный «Арагви»
«Засрак» — заслуженный работник культуры РСФСР.
Приюты комедиантов — Кабаре «Летучая мышь» — Никита Балиев — Валерия Барсова: «Ты жива еще, моя старушка?» — Алиса Коонен: «Какие гадкие люди кругом!» — Кабаре «Нерыдай» — Михаил Жаров и Рина Зеленая — «Кафе футуристов» — Давид Бурлюк — «Стойло Пегаса» и «Домино» — Есенин на сцене: «Я посылаю вас к…» — Мордобой в кафе — Ресторан Дома Герцена — Легендарный Розенталь, он же Арчибальд Арчибальдович — Клуб искусств в Старопименовском — Дом актера и ресторан «У Бороды» — Капустники — Ширвиндт с Державиным — «И мой тук-тук со мною» — Антиюбилей Леонида Утесова — Мясная вырезка с жареной картошкой — Сергей Юрский: «Богема не знает начала и конца» — Кафе «Артистическое» в Камергерском — Окуджава на магнитофоне — Московский Монпарнас — «Наш Тулуз-Лотрек» Юрий Соболев — Юло Соостер на салфетках — Бродячий философ Александр Асаркан — Глоток кофе и свободы — Зависть Ростроповича — Дирижер Кондрашин — Большие оклады Большого театра — Геловани и Чиаурели — Обед Иосифа Бродского — Шашлык по-карски и сациви — Высоцкий боксирует — Банкеты в «Праге»
Важнейшей формой богемной жизни, сочетающей в себе игру, публичность и раскованность в поведении (а порой и развязность), являются всякого рода кабаре, кабачки, кафе, клубы, где творческие люди встречаются не только для того, чтобы выпить чашечку кофе, но и пошутить, сымпровизировать, пообезьянничать и оторваться. До 1917 года подобных заведений в России было множество. Когда-то столичный Петербург конкурировал с Москвой по степени царившего веселья, переманивая из Первопрестольной записных остряков и шутников. Бывало, что одни и те же люди выступали и здесь, и там. Например, в декабре 1911 года в Петербурге в подвале на Михайловской площади открылось литературно-артистическое кабаре «Бродячая собака», организованное актером Борисом Прониным, большим мастаком по этой части, и при участии Алексея Толстого, художников Мстислава Добужинского, Николая Сапунова, Сергея Судейкина, архитектора Ивана Фомина и режиссера Николая Евреинова.
Название «Бродячая собака» подходило по смыслу, ибо кабаре ставило своей целью привлечь вечно странствующую в творческих поисках богему. Собака, держащая лапу на театральной маске, стала символом кабаре, придуманным Добужинским, стены расписал Судейкин. Через это кабаре прошла вся петербургская богема, участвовавшая в поэтических и музыкальных вечерах, розыгрышах, пародийных представлениях, спектаклях, импровизированных юбилеях и чествованиях. А еще — бесконечные дискуссии на любую тему. «В своих спорах в “Бродячей собаке” мы обсуждали новые странные формы танца: приплясывания африканских племен или змеиные движения индийских храмовых танцовщиц. Звучали даже идеи о некоем кубическом балете, с танцующими параллелограммами», — вспоминал обладатель четырех «Оскаров» композитор Дмитрий Темкин.
Начиналась жизнь в кабаре после полуночи, разъезжались на рассвете (это обязательное условие!). В подвал на Михайловской площади приходили помимо уже известных нам персонажей Марк Шагал, Игорь Северянин, Надежда Тэффи, Тамара Карсавина, Аркадий Аверченко, Илья Сац, Сергей Прокофьев, Юрий Юрьев и др. Помимо богемы допускались и так называемые «фармацевты» — не имеющие к искусству отношения богатые зрители, готовые платить втридорога за билет, за счет продажи которых «Бродячая собака» и жила. Как покажет время, без «фармацевтов» обойтись не сможет и советская богема.
Звездой кабаре была Анна Ахматова: «Затянутая в черный шелк, с крупным овалом камеи у пояса, вплывала Ахматова, задерживаясь у входа, чтобы вписать в “свиную” книгу свои последние стихи, по которым простодушные “фармацевты” строили догадки, щекотавшие их любопытство. В длинном сюртуке и черном регате, не оставлявший без внимания ни одной красивой женщины, отступал, пятясь между столиков, Гумилев, не то соблюдая таким образом придворный этикет, не то опасаясь “кинжального взора в спину”. Ахматова посвятила “Бродячей собаке” стихотворения “Все мы бражники здесь, блудницы…” и “Да, я любила их, те сборища ночные…”».
Богема весело, дружно проводила время, шутила ночами напролет, надевая на себя разные маски, Кузмин пел романсы, Карсавина танцевала под музыку Люлли, пока в марте 1915 года кабаре не было закрыто полицией из-за нарушения сухого закона. Истинной причиной, повлекшей прекращение кабаре, стало антивоенное выступление Маяковского. Через год, в апреле 1916 года, с тем же составом открыли новое кабаре — «Привал комедиантов», унаследовавшее все «собачьи» традиции и в большей степени развившее коммерческую составляющую путем создания постоянной труппы с участием приглашенных артистов. Конферансье кабаре были Коля Петер (псевдоним Николая Петрова, впоследствии режиссера БДТ — Большого драматического театра) и Константин Гибшман. Мейерхольд возобновил для «Привала комедиантов» свою знаменитую пантомиму «Шарф Коломбины» и выступал сам в кабаре в качестве конферансье. Публику развлекали куплетисты и певцы, исполняя пародийные номера на актуальные темы, давал представления театр марионеток. «Привал комедиантов» пережил революции 1917 года и работал до конца 1919-го. В это же время работало кабаре «Би-ба-бо».