Территория присутствия мужчин и женщин была строго регламентирована. Только в танцевальном кругу могли находиться рядом представители полов. При этом существовали определенные нормы поведения для танцующих. Так, мужчине считалось неприличным приглашать одну и ту же женщину на танец; как правило, в танцевальный круг приглашали женщин-родственниц. Засватанную девушку обязательно приглашали родственники жениха, в том числе и сам жених. Женщины старшего поколения являлись наблюдателями свадебного торжества, как правило, в танце участия не принимали. Исключение делалось для самой старшей женщины рода, которую могли в знак особого уважения пригласить на танец мужчины-родственники.
После пленения Шамиля, судя по источникам, общество возрождало традиционные досуговые практики, допуская совместные увеселительные мероприятия мужчин и женщин. По свидетельству Н. Львова, танцы и песни опять входили в народную традицию, что особенно радовало молодежь, большей частью незнатную[462]. На свадьбах присутствовали и женщины-певицы, которых приглашали исключительно для развлечения гостей[463].
По сведениям автора, женщины за свое исполнение материального вознаграждения не получали, хозяева свадьбы могли лишь угостить певиц на свое усмотрение[464].
Не вызывает сомнения, что женщин привлекала сама атмосфера праздника. В отличие от будничной жизни женщины могли позволить себе некоторые вольности. Так, описывая свадебную атмосферу аварского села Ботлих, Н. Львов отмечал, что женщины вели себя свободно, наслаждаясь послаблениями, недопустимыми в будничные дни[465].
Вместе с тем следует отметить, что в традиционном обществе отношение к женщинам, которые исполняли песни в общественных местах, было неоднозначным. Это зависело от самой семьи, ее статуса, традиций, отношения мужа и пр. Чем выше был статус семьи, тем меньше было возможностей для женщины вести себя подобным образом. Женщины знатного происхождения вообще не могли себе такое позволить.
К исследуемому периоду среди дагестанских народов получили известность исполнительницы народных песен Анхил Марин из аварского аула Ругуджа, Залму из Чоха, Патимат из Кумуха и Шаза из Куркли. Девушки принадлежали к неимущим семьям, и в своих песнях они нередко затрагивали вопросы, связанные с правами женщин, личной свободой, выступали против духовенства, которое существенным образом ограничивало их волю. Нередко такой вызов обществу мог стоить им жизни.
В частности, много легенд сложено об авторе и исполнительнице лирических песен, уроженке аварского аула Ругуджа Гунибского округа Анхил Марин. По одной из легенд, песни, которые она пела, очень не нравились мюридам. Один из наибов – Хуршил Магомед, перед домом которого она пела, – не смог обуздать свою ярость и ненависть. Боясь народного гнева, он приказал зашить рот горянке, решив показать тем самым, что никому не позволит петь свободолюбивые песни. Как гласит легенда, Анхил Марин страшным усилием воли разорвала губы и плюнула в лицо тирану. Насколько это соответствует истине, трудно судить. Но согласимся с доводами дагестанского историка П. И. Тахнаевой, что такое жестокое наказание Анхил Марин не могло быть в вольном обществе Андалал, куда входил аул Ругуджа. Традиции селения не допускали жестокое обращение с женщиной, что было бы чревато для обидчика в том числе и кровной местью. По мнению Тахнаевой, скорее, ей было велено «закрыть рот», а народная молва разнесла это как «зашить рот»[466].
Трагически оборвалась жизнь жительницы аварского аула Чох, исполнительницы лирических песен Залму. В материалах архивного дела имеются сведения о том, что молодая женщина была убита на почве ревности своим мужем. Как следует из материалов архивного дела, 8 сентября 1900 года житель селения Чох Курбан Абдула-оглы в ссоре нанес своей жене Залму Омар-кизы кинжальное ранение, от которого она скончалась 12 сентября[467]. К убийство исполнительницы относились по-разному – от сочувствия до осуждения. Большинство негативно оценивало поведение Залму: они полагали, что женщина спровоцировала убийство. Как видим, нарушение женщиной общепринятых этических норм всячески пресекалось членами семьи, не исключая убийство нарушительницы морали.
Надо заметить, что ко времени пленения Шамиля в повседневной жизни населения горного Дагестана заметно ослабели шариатские нормы. П. Г. Пржецлавский обратил внимание, что люди, пользуясь тем, что шариатские нормы постепенно уходили в прошлое, возвращались к дошариатским традициям[468]. Так, по сведениям автора, обычным явлением у жителей горных аулов стали увеселительные мероприятия[469].
В качестве примера автор привел праздник, приуроченный к началу посевов в Улли-Кале, на котором присутствовали переодетые в женское платье молодые мужчины[470]. Автор связывал такое поведение с правилами мюридизма, которые запрещали танцевать с женщинами[471]. Но, желая угодить русским гостям, писал автор, «почтенные амфитрионы употребили хитрость»[472].
Новым явлением для местных было присутствие на свадьбах в качестве гостей представителей военной администрации, нередко высокопоставленных военных чинов. Как правило, это были свадьбы знатных дагестанских семей, куда в качестве почетного гостя хозяева считали за честь пригласить русского. Визитеры, как правило, не зная особенностей национального этикета, нередко допускали слишком фривольное поведение в отношении присутствующих на свадьбе женщин. Конечно, во многих случаях это могло закончиться для чужака драматически, так как присутствующие на свадьбе мужчины пресекали такое поведение.
Одну из таких историй, связанную со свадьбой правителя Аварии Ибрагим-хана, описал в своей этнографической работе С. И. Габиев.
Полковник Лазарев, тогдашний начальник Дагестанского округа, держал себя на свадьбе развязно, – писал автор, характеризуя поведение полковника. – Приглашено было много именитых гостей: ханов, беков и военачальников. Все держали себя корректно, только один Лазарев был настолько бестактен, что подходил к женщинам и за рукав выводил их танцевать[473].
По мнению С. И. Габиева, местные были вынуждены терпеть подобное оскорбление со стороны русского офицера[474]. При этом автор подчеркивал, что Казикумухский Агалар-хан «не мог переварить в себе это. Он ежеминутно бросал грозные молниеносные взгляды на дерзкого гостя, давая этим понять о своем недовольстве»[475]. Но, видимо, Лазарев не принимал всерьез недовольство Агалар-хана и продолжал в том же духе. В результате для самого почетного гостя все это закончилось тем, что Агалар-хан схватил за шиворот и вышвырнул Лазарева в окно[476]. К счастью, Лазарев не пострадал, так как «окно находилось над землей»[477].
Не каждый мог пойти на такой смелый поступок, опасаясь санкций со стороны русских военных властей. Мало того, Агалар-хан не только не испугался, но, уезжая со свадьбы, он высказал всем присутствующим мужчинам, что «они струсили перед Лазаревым»[478]. Кроме того, на прощание нанес оскорбление жене самого Ибрагим-хана[479]. Очевидно, что, оскорбив жену Ибрагим-хана, Агалар-хан желал преподнести ему урок, показав тем самым, каково было терпеть оскорбления генерал-майора Лазарева другим женщинам.
Влияние военного фактора на возникновение регулярной социальной помощи женщинам в их повседневной жизни
Социальная помощь женщинам как самой незащищенной категории населения имела в дагестанском обществе давнюю историческую традицию. Особое внимание уделялось вдовам, одиноким женщинам, которые в силу разных обстоятельств не имели семьи. В связи с бесконечными войнами, которые неминуемо приводили к гибели мужского населения, вдовство являлось распространенным жизненным сценарием. Добавим к этому и традиционный институт «кровной мести», из‑за которого сотнями погибали мужчины, а нередко и целые аулы. Все это, разумеется, приводило к увеличению числа вдовствующих женщин, которые нуждались в социальной помощи. Надо отметить, что денежное обеспечение вдовам и их семьям не полагалось в отличие от социальной помощи вдовам и их семьям в Российской империи[480]. Социальное благополучие дагестанок, оставшихся без кормильца, зависело от содействия родственников и общины. В традиционном дагестанском обществе, по нормам обычного права, исторически сложилась норма – устанавливать над вдовой опеку и попечительство до ее смерти или до повторного замужества[481].
Судьба вдовы зависела от многих факторов, ее социальный и правовой статус обладал высокой степенью вариативности. Так, большое уважение в обществе имела вдова, которая после смерти мужа-кормильца осталась одна с несовершеннолетними детьми. О ней заботились как родственники, так и общество, стараясь взять на себя часть хозяйственных хлопот, обеспечить пропитанием и пр. Менее высоким был статус вдовы, имевшей уже женатых или замужних детей, которые сами могли о себе позаботиться. В отличие от первых двух категорий статус бездетной вдовы был самым низким в обществе. Тем не менее было бы неверно утверждать, что она оставалась без внимания. Семья бездетную вдову не бросала на произвол судьбы, а, оказывая о ней заботу, старалась выдать замуж повторно. Так, у некоторых дагестанских народов был обычай заключать брак с вдовой покойного брата (левират). При этом желание самой вдовы было необязательным. Кроме того, несогласие женщины на брак было для нее еще и чревато последствиями.