Безусловно, в этом институте существенная роль отводилась женщине, которая принимала непосредственное участие в процессе воспитания аталыка. Как правило, воспитание детей независимо от их пола входило в обязанность жены. Учитывая, что нередко девочек высшего сословия воспитывали вне своего дома, то большая ответственность лежала на женщине. Хозяйка дома, куда попадали девочки, должна была обучить ее не только хозяйственным обязанностям, но и тонкостям этикета.
На примере черкесов на это указывал Ф. И. Леонтович:
Черкесская княжна или дворянка отдается в аталыки, где остается до 12 или 13 лет, а иногда и до замужества. Обыкновенно княжна отдается на воспитание жене богатого дворянина. Аталычка учит девочку женским работам, объясняет ей будущее ее положение и обязанности[575].
Конечно, институт аталычества способствовал формированию дружеских, а нередко и родственных отношений между кавказскими народами. Вместе с тем исследователями отмечались и отрицательные стороны. По мнению адыгского просветителя Хан-Гирея,
унесенный под чужой кров младенец, не умеющий еще различать предметы, придя в юношеские лета, лишь по слуху узнает своих родителей, братьев и сестер, к которым, естественным образом, не всегда может питать нежную любовь[576].
Заметим, что к концу XIX институт аталычества уже не имел распространения среди народов Северного Кавказа. У некоторых народов сохранялись лишь его реликты.
Женщины играли существенную роль в миротворческих процессах. В частности, исследователями отмечалась посредническая функция женщин в конфликтных ситуациях. Один из таких обычаев заключался в том, что женщина, демонстративно сорвав с головы платок, вставала между враждующими мужчинами. Тотчас же конфликт прекращался.
Дагестанский этнограф С. А. Лугуев в действиях женщины усматривал скрытую символику эпохи матриархата[577]. По мнению автора, дагестанка таким образом призывала мужчин подумать о ее чести[578]. Этим действием женщина показывала, что она готова публично опозориться, «потерять» честь, лишь бы остановить неминуемое кровопролитие.
Описывая такой обычай у лакцев, С. А. Лугуев указывал на распространение в народе выражения карщи ласун, которое буквально означало – умолять, просить о чем-либо[579]. Произнося эти слова, лакские женщины непременно снимали с головы платок[580].
Нередко женщина могла предотвратить кровную месть, встав между схватившимися в поединке мужчинами. Один из таких примеров из жизни селения Джирабачи описал дагестанский историк Р. М. Магомедов. По сведениям автора, мать остановила своего сына при попытке убийства обидчика, сказав, что проклянет его, если тот не изменит своих намерений[581]. Она также пожелала, чтобы молоко, которым она вскормила сына, стало бы ядом (гатам)[582].
Аналогичные обычаи имели место и у других народов Северного Кавказа. В частности, такой обычай бытовал у адыгов. По сведениям И. Ф. Бларамберга, любое кровопролитие прекращалось, если в гущу сражающихся мужчин бросалась женщина с распущенными волосами[583]. Особо реагировали на действия женщин преклонного возраста или из уважаемых адыгских семей[584]. О почитании женщин адыгами свидетельствует и то, что никакое кровомщение не могло происходить в их присутствии[585].
Роль женщины-миротворца отражает бытовавший у лакцев обряд примирения – «пропускание через рубашку». Суть его сводилась к тому, что мать убитого должна была пропустить через свою рубашку убийцу, имитируя тем самым роды[586]. В результате «родившийся ребенок», то есть потенциальный кровник, становился ее сыном[587].
По замечанию С. А. Лугуева, такой обряд в давние времена имел место и у лакцев[588]. К нему прибегали очень редко, так как он не имел популярности в народе, его даже осуждали[589].
Были распространены среди народов Дагестана и другие интересные обычаи с незначительными вариациями, где миротворческая роль принадлежала исключительно женщинам. Так, по одному из обычаев, бытовавшему в давние времена у салаватских аварцев селения Гуни, убийца должен был прикоснуться рукой или губами к груди женщины из рода кровника[590]. Таким необычным ритуалом мать символично усыновляла убийцу и сохраняла ему жизнь. По мнению Ю. Ю. Карпова, во всех этих обычаях усыновление потерпевшей стороной своего врага явно прослеживался такой обычай, как молочное родство[591]. Мать в этом обряде примирения проявляла властные качества, всю ответственность за происходящее брала на себя.
Многими исследователями отмечалось, что добиться прощения от матери было крайне сложно. Так, по мнению А. В. Комарова, было практически невозможно уговорить к примирению женщин рода, особенно мать убитого[592]. Так, в южно-дагестанских обществах обязательным считалось получение прощения убийце от матери убитого. Примирение могло не состояться, если мать не давала на это добро[593]. В процессе примирения сложнее всего было уговорить женщин, особенно мать убитого, от решения которой зависела судьба кровника[594].
Несмотря на все сложности, примирение все же происходило. Нельзя забывать, что в реалиях сложной демографии к этому обычаю могли прибегать рационально. Понимая всю ответственность за предотвращение дальнейшей кровной мести, мать шла на примирение с кровником. Примечательно, что впоследствии примирившиеся таким образом семьи долгое время находились в отношениях, близких к родственным, что предотвращало дальнейшие конфликты[595].
Было бы неверным утверждать, что женщина всегда шла на примирение с кровником. Каждый случай был особым. В одних обстоятельствах женщина подводила мужчин тухума на примирение с кровником. В других, наоборот, подливала масла в огонь, подстрекая мужчин к кровной мести. Как видим, и в том и в другом случае женщина оказывала влияние на поступки родственников мужчин.
Исследование специфики женской повседневности в процессах этнокультурного взаимодействия в годы Кавказской войны и после ее окончания показало, что в результате различных форм взаимодействия сформировались связи между представителями разных этносов и конфессий. Традиционные кавказские институты (гостеприимство, куначество, аталычество, немыслимые без участия женщин) подвергались модернизации и в то же время играли существенную роль в миротворчестве. Складыванию этнокультурных контактов способствовали межэтнические браки, которые как средство достижения своих политических целей использовали противоборствующие стороны Кавказской войны.
ГЛАВА 3Изменения в женской повседневности народов Дагестана под влиянием общероссийских реформ середины – конца XIX века
Трансформации женской повседневности у народов Дагестана под влиянием реформ в сфере образования во второй половине XIX века
Завершение Кавказской войны и окончательное вхождение Дагестана в состав Российской империи совпали с периодом проведения важных буржуазных реформ. В общем контексте преобразований пореформенного периода шел процесс становления и развития женского образования.
Первые шаги в этом направлении были предприняты еще в разгар Кавказской войны, несмотря на то что культурное развитие коренных народов еще не являлось первостепенной задачей российских властей. Однако для укрепления российского присутствия на Кавказе было очень важно внедрить элементы имперской образовательной системы. Генерал Клюки-фон-Клугенау, отмечая необходимость образования для местного населения, писал в 1844 году, что властям следовало обратить самое пристальное внимание на проблему образования в крае[1]. По мнению генерала, это было неизбежно, так как помогло бы прочно упрочить в Дагестане российскую власть[2]. При этом Клюки-фон-Клугенау особо подчеркивал, что это достойный для Российской империи путь[3].
В пореформенный период политика кавказских властей в этом направлении активизировалась. В архивных делах имеются сведения, отражающие различные аспекты образовательной политики в Дагестане. В частности – обращения военного губернатора Дагестанской области к главному начальнику гражданской части на Кавказе о необходимости открыть в селениях Ботлих и Хунзах «нормальные школы»[4]. Под «нормальными школами» губернатор, конечно, подразумевал светские школы, которые предоставляли населению возможность дать детям начальное образование. Безусловно, светское образование должно было стать альтернативой мусульманскому, позиции которого были очень сильны в дагестанском обществе.