— А если я выиграю?
— Будешь послан, — засмеялся Ханпэйта, забирая у Хисамаро мяч, — своей дорогой. Начнем, пожалуй.
Ханпэйта высоко подбросил мяч и, молодецки размахнувшись ногой, нанес по нему божественно мощный удар. Пыль кольцом разлетелась над дорогой, а мяч, с шумом рассекая воздух, разгоняя ворон, унесся в небо.
Хисамаро, раскрыв рот, смотрел в небо, на воронку в облаках, которую оставило в них исчезнувшее пятно мяча.
Ханпэйта сел на землю, скрестил ноги, снял с пояса флягу из двойной тыквы-горлянки, выдернул пробку и щедро опрокинул себе в рот.
— Выпьешь? — спросил он у Хисамаро. — Отличное сакэ.
Хисамаро угрюмо отказался.
— Знает ли достойный господин придворный десятого ранга, что когда-то вот так же тэнгу играли отрубленными головами поверженных врагов? — поддерживал увядшую по прошествии нескольких часов светскую беседу Ханпэйта.
— Я не знал, — грустно ответил Хисамаро. Солнце клонилось к вечеру, и он уже попрощался с жизнью.
— Можешь поверить мне, — произнес тэнгу. — Люди с тех пор сильно измельчали. При предыдущем правлении мне довелось играть на горе Курама с одним монахом, так он и дня не продержался.
— Дня? — мертвенно повторил Хисамаро.
— Пришлось запнуть его оторванную голову на седьмое небо, — Ханпэйта трескуче щелкнул клювом. — Поближе к Раю.
Так, за светской беседой, они и скоротали флягу до донышка, а день — до вечера.
Хлопающий удар заставил Хисамаро вскочить — это взлетел выше придорожного клена мяч, врезавшийся в дорогу после падения с неимоверной высоты. В пыли осталось выбитое мячом углубление.
— Что-то быстро, — проговорил Ханпэйта, с сопением вытягивая из тыквы остатки сакэ. — Наверное, архаты седьмого неба разозлились и пнули мяч обратно. Давай его сюда.
Тэнгу осмотрел мяч, проверил, целы ли швы, перехваченные кожаными шнурками, и бросил его Хисамаро:
— Давай, твоя очередь.
Хисамаро с тяжелым сердцем поймал мяч.
Подбросил и не дал ему упасть на землю размеренными ударами ноги.
— Делай это так же размеренно, как бьется сердце, — бросил тэнгу. — Если сердце пропустит удар, ты умрешь.
Хисамаро дрогнул, но не потерял мяч.
— Ты знал моего деда?
— Ну, как сказать… во дворце есть старые игроки в кэмари и есть новые?
— Да.
— Ну а меня ты можешь звать очень-очень старым игроком в кэмари. Берегись! Уронишь мяч — потеряешь жизнь!
Хисамаро не поддался на эту уловку, продолжал подбрасывать мяч. Он еще не слишком устал, но понимал, что достаточно долго ему не продержаться, и лихорадочно размышлял, разыскивая путь к спасению.
Часы шли, наступая друг другу на пятки. Наступала ночь, сумерки с тенями выползали из ложбин и с сырым холодом поднимались от туманных темных вод реки, уносившейся к югу зыбкой дорогой меж твердых берегов.
Тэнгу Ханпэйта придорожным каменным буддой сидел, скрестив ноги над рекой, и щелкал пальцами, считая удары. Его глаза светились в полутьме. Река несла тяжелые замусоренные вешние воды за его спиной.
И на краю гибели, истратив всего себя, Хисамаро понял, что должно делать дальше.
И постигнув это, Хисамаро сильным ударом отправил мяч в по-весеннему бурные воды реки Камо. Мяч хлопнулся в середину потока и, ныряя между волн, понесся вниз по течению.
— Да ты никак думаешь, что поступил изысканно и смешно?! — воскликнул тэнгу, вскакивая.
— Мяч не касается земли, — устало произнес Хисамаро, едва держась на ногах.
— Ну так молись, чтобы этого и не случилось, — злобно процедил тэнгу и, оставив Хисамаро, поскакал по камням вдоль берега реки вслед за мячом. На юг. К морю.
Хисамаро ждал возвращения тэнгу до поздней ночи, пока за ним не явилась стража со Двора и не препроводила обратно за ограду.
Хисамаро так и не дождался возвращения тэнгу. Говорят, после этой игры Хисамаро постиг сокровенное и стал непревзойденным игроком в кэмари, одинаково почитаемым старыми и новыми соратниками. В конце концов император почтил его разрешением на свадьбу с дамой Омари из семьи, приближенной к императорской фамилии.
Хисамаро дожил до семидесяти лет. Жизнь он прожил обычную для придворного, хотя и полную ироничного ожидания. Каждую весну, перед Первой игрой года, князь владения Тоса присылал ему небольшой подарок: отрез шелка, лаковую шкатулку, редкий свиток.
Препятствий своему проезду по Киото князь с той поры не встречал.
А того тэнгу в столице более не видели.
***
— Интересно, — произнес Сакуратай, вынимая изо рта давно остывшую трубку. — Давно не слышал ничего подобного. Говорите, это с вашим дедом случилось?
— Он присутствовал в свите того князя, — ответил настоятель Окаи.
— Удивительно, — отозвался Сакуратай, отмеряя в трубку табак для новой затяжки.
В этот момент погасла вторая свеча. Никто не вздрогнул, но все перевели взгляд на оставшиеся две свечи. Хватит ли их до утра? Или мы в конце концов останемся тут в темноте?
— Действительно, удивительно, — прервал наступившее молчание надзиратель Мацувака. — Может, кому-то есть что добавить? Знаете похожие истории?
Мне добавить было нечего. Не о ложном же тануки рассказывать таким приличным господам? Хотя, если подумать…
— Есть у меня одна история, — прокашлявшись, произнес я. — Точнее, не у меня, а у одного моего знакомого с прежнего места службы, ну вы понимаете. Ничего столь захватывающего, как у вас, господин настоятель. Но, может быть, вам будет небезынтересно послушать историю об одном двойном самоубийстве в Ямагата. Мой знакомый служил тогда одному садовнику, ну да в те времена господин его садовником еще не стал, и случилось это все в другой земле, в ином замке, с другими людьми…
Глава 7. Двойное самоубийство в Ямагата
Во времена правления третьего сёгуна дома Токугава, случалось, некоторые влюбленные, безнадежно разъединенные обстоятельствами, совершали синдзю — взаимно кончали с собой. Власти, пытаясь остановить поветрие, выставляли тела влюбленных на позор, как казенных преступников. Выжившие и их семьи подвергались общему наказанию.
И это не останавливало влюбленных, желающих объединиться хотя бы в следующем воплощении…
Удэо Тадамицу, назовем его так, немолодой заслуженный воин, служивший в канцелярии провинциального замка в Ямагата, ранним зимним утром привез с собой в горы такого выжившего.
Молодой человек, назовем его Итимон, хрупкий, чем-то похожий на девушку, старший сын из знатного рода. Был он поэтом — впечатлительным и хрупким.
Тадамицу знал, что юноша пережил попытку повеситься и теперь прячет под одеждой след от петли на шее.
Отец юноши, высокопоставленный приближенный сёгуна, купил сыну девственность девочки из веселого квартала, и хорошо воспитанный молодой человек с благодарностью принял отцовский подарок.
Итимон прибыл в дом свиданий в назначенное время. Юная девица исполняла изысканные мелодии на сямисэне и блестяще играла в цепочки четверостиший, чем поразила сердце молодого поэта. Когда пришло время возлечь, Итимон повел себя с девочкой нежно и осторожно.
Утром она провожала его, не сдержав слез, — юноша покинул ее с тяжелым сердцем.
Через несколько дней с другом поэта, посещавшим ее, девушка прислала Итимону четверостишие, начертанное кровью, и шелковый платок — в нем был отрубленный палец девушки — крайнее доказательство ее чувства.
Тронутый до глубины души благородством поступка, Итимон договорился о тайной встрече вне дома свиданий. Явившись в условленное место, он убедился в том, что их чувство взаимно и безнадежно глубоко.
Не в силах преодолеть боль расставания, они повесились на одном поясе, перекинутом через балку рисового склада.
Слуга из дома свиданий быстро сообразил, в чем дело, — ворвавшись внутрь, он перерезал пояс. Итимон еще не успел умереть, но для девушки все было уже кончено.
Вмешалась стража — история получила огласку.
Тело девушки власти неделю продержали на улице. К счастью, было холодно. А так как она была сиротой, преследование с ее стороны на этом и закончилось.
Друг Итимона, замешанный в передаче писем, униженно просил простить поэта. Влиятельный ценитель поэзии, почитавший Итимона наравне с великими поэтами древности, также просил сёгуна за него.
Отец Итимона в спокойной ярости объяснил сыну, чем грозит семье его полное неблагодарности деяние, какое оружие врагам семьи он дал, пусть даже дело и замяли, — и отослал сына с глаз долой. Итимона отправили в ссылку, под надзор родственного клана, в горную Ямагату.
Удэо Тадамицу, служитель канцелярии, что означает и цензорскую должность, забрал Итимона из Эдо и препроводил к месту ссылки. За трехдневное путешествие они сошлись на почве любви к классической литературе.
Прямо перед их появлением Ямагата засыпал снег. Итимон, покинув носилки, увидел меж гор белую долину с заснеженными крышами.
— Как нетронутый кистью лист бумаги, — произнес он, грея стынущие руки.
В путешествии Итимон плохо спал. Ему снилась умершая девушка.
Тадамицу проводил Итимона к одинокому холодному святилищу — месту дальнейшего обитания ссыльного, где их встретила древняя, но крепкая служительница-мико.
— Пожаловал? — неласково встретила мико Итимона. — Ну, пойдем. Разожгу тебе жаровню. Только, думаю, от холода не отогреть твоих рук. Наполовину ты не здесь.
— Вы так правы… — произнес юноша. Слабый голос его потерялся под темными крышами святилища.
Тадамицу окинул взором холодный заброшенный двор и поддался порыву. Пригласил молодого человека в свой дом — скрасить одиночество прибытия и отужинать.
Слабый свет озарил белое лицо Итимона.
— Я так благодарен вам. Я обязательно появлюсь, господин Удэо.
Вечером он явился, одетый насколько возможно прилично, с двумя мечами, под зонтом, укрывавшим от снегопада.
— Так много снега, — произнес Итимон, разуваясь и вступая в дом.
Дочь хозяина приняла зонт и обувь гостя — унесла сушить.