— Так значит, была девушка? — произнес я печально.
Настоятель хотя бы смутился:
— Это крайне неудобный для меня вопрос, господин Нагасиро. Тайбэй! Это ты впустил ее! Опять!
— Так это ж...
— Ты наказан, Тайбэй. Следуй в темницу и молись! Подумай о том, как отплатил злом за добро. Иди! Молись как следует. Я приду к тебе, и мы еще поговорим! Я должен это сделать, господин Нагасиро. Здесь требуется крепкая отеческая рука. Распустились просто все. Я обязан наказать виновных.
— Дорогой мой настоятель Сонсин, — мягко начал я. — Прошу вас успокоиться. И подумать, прежде вы что-то предпримете. Позаботьтесь о Тайбэе со всем доступным вам милосердием, прошу вас. А я позабочусь о Киёхимэ.
Этим предложением я настоятеля прямо-таки напугал.
— Вы собираетесь погубить ее?
— Что вы, дорогой настоятель. Просто поговорить с нею. Она, конечно, девушка решительная, но и где-то и благоразумная. Думаю, мы договоримся.
— Хорошо, уважаемый господин Нагасиро! Но я предприму самые твердые меры, если ваше предприятие не удастся.
Долго искать Киёхимэ не пришлось — она весь народ в прибрежной деревне взбаламутила. Толпа вооруженных бамбуковыми копьями и тяпками крестьян, заметив мое приближение, забеспокоилась, всколыхнулась и сплотилась все против одного. Интересно, до того бывало, чтобы дракона забивали тяпками? Не припомню.
— Эй! Не подходи! Стрелять будем! — закричали из толпы, стоило мне еще приблизиться.
И верно, из толпы выбрались молодцы со здоровенными «огненными палками», фитили дымили, намерения серьезные, глаза цепкие. Так. Ну их, а то и впрямь пальнут.
— Сохраняйте спокойствие, дорогие селяне, — произнес я, усаживаясь в пыль дороги в позу лотоса. — Я никому не намерен угрожать. Киёхимэ, деточка, подойди, окажи милость.
Народ зашумел, не хотели ее пускать. Но она все-таки подошла, храбрая девчонка, вся в отца...
— Чего мутишь воду? — спросил я, поставив локоть на колено и оперев подбородок о кулак. — Чего добиваешься?
— А что я еще могу? — резко ответила она. — Если господам книгочеям все равно, что вокруг делается, то у меня дети на руках умирают. Или вы спуститесь с этой своей башни и что-то сделаете, или я сожгу эту вашу исчерканную бумагу.
— Настоятеля это расстроит.
— А мне теперь все равно. Раньше надо было думать! — Она сначала всхлипнула, а потом зарыдала в голос.
Я задумчиво смотрел на нее, а потом произнес:
— Нравишься ты мне. Женился бы я на тебе, — чем изрядно ее напугал. — И чем помочь тебе теперь, пожалуй, знаю, успокойся, дорогая Киёхимэ. Осуши этими широкими рукавами свои горькие слезы и слушай — у меня появилась замечательная мысль, но тебе она не понравится.
— О чем это вы, господин дракон?
— Сначала придется сжечь сакэварни…
Эта идея ей, конечно, не понравилась. Она вообще никому не понравилась. Не думаю, что на это вообще кто-то бы согласился, если бы не Киёхимэ. Она могла быть очень настойчивой. За что я был уже не прочь ее и расцеловать, и возлечь — и вообще, и под ноги теплым ковриком — все, что пожелает.
Вскоре Киёхимэ рядом со мной смотрела, как подымаются в ночи алые языки огня от горящих сакэварен и складов, — по щекам ее текли прозрачные слезы. Но она решительно отерла их, повернулась ко мне и резко произнесла:
— Если это не поможет, я вас сама убью!
— Конечно-конечно, — согласился я легкомысленно. — Все, что пожелаешь.
Киёхимэ ушла обратиться к собравшимся поселянам — там назревала паника, а я следил за начавшимся в воздухе движением всеми порами кожи. Горячие потоки поднимались над пожаром и сливались в одно тяжелое грозовое облако прямо над храмом. Это было многообещающе.
***
Я в позе лотоса отрешенно наблюдал со своего этажа, как горят в наступившей ночи сакэварни. Зрелище было впечатляющее.
А потом настоятель Сонсин в доспехах императора-призрака подкрался ко мне со спины и осторожно постучал кончиком копья мне по голове.
— Но-но, — обернувшись, я отвел пальцем острие копья. — Давайте не будем нарушать некоторые границы. Сохраним приличествующее расстояние в наших отношениях. И я бы просил вас, настоятель, снять поскорее эти доспехи, носить их опасно.
— Да вот, как-то показалось уютнее в них, — ответил настоятель весело. — Привычнее. Прикипел я к ним душой, полагаю.
— Да. Вижу я, что носить доспехи вам милее, чем молиться и варить сакэ...
— Ну, когда-то я был и великим воином тоже, — хрипло засмеялся настоятель Сонсин из-под маски. — Кроме всего прочего.
Я щелкнул пальцами в мгновение понимания:
— Это ты!
— Это я, — согласился император-призрак. — Все-таки не стоило тебе жечь сакэварни. Мне пришлось собраться с духом. Но я не держу зла. Я, пожалуй, счастлив. Этот мальчишка много занимался, он хорош, почти так же, как был я когда-то. Теперь-то я точно заберу у тебя Сотую сутру.
— Добро пожаловать в наше общество разочарованных, — грустно ответил я. — У меня ее нет.
— Ну, конечно, она у тебя, — весело ответил настоятель Сонсин. — Она там же, где была все это время. У тебя на спине. И видел ее только этот недоумок, Тайбэй, когда подавал тебе одежду в бане, о чем изволил упомянуть наконец в рассказе своему настоятелю о своих смешных грехах во искупление своей бесконечной вины. Так что мне нужно всего лишь спустить с тебя кожу!
И император-призрак совершил копьем широкий замах.
А вот это была новость! А вот ничего такого я совершенно не подозревал!
— Ты слишком долго прятал сутру от меня, — император медленно опустил вторую руку на копье. — И я не желаю страдать более ни мгновения. Меня тошнит от такого бессмертия. С меня хватит.
Он шагнул ко мне и нанес первый удар.
Я поймал лезвие копья между двумя пальцами и резким поворотом отвел его в сторону. Сонсин только счастливо засмеялся, выдергивая острие из моего захвата. Похоже, ему и самому эта одержимость нравилась. Скверно.
— Сонсин. Я не хочу убивать тебя, — произнес я, перехватывая его следующий удар. — Ты мне симпатичен.
— Юноша жаждет прочесть Сотую сутру не менее остро, чем я, — весело каркнул император-призрак. — И не меньше меня жаждет тебя убить.
А вот это меня неожиданно огорчило. А они воспользовались моей мгновенной скорбью, чтобы наступить сапогом, обитым медвежьей шкурой, мне на волосы, а рукой в доспехе перехватить мое горло, мгновенно прервав дыхание.
Как быстро меня вновь одолели.
И разбили мою голову одним героическим ударом о полированный пол.
***
…После того взрыв взаимных чувств вскипел так, что сгорели не только сакэварни, сгорело еще и полхрама. А в ответ на драконью ярость озеро вздулось, вышло из берегов и смыло вторую половину — вместе со свиткохранилищем. Девяносто Девять сутр второго списка оказались вновь потеряны. Жуткое было дело. Разбежавшийся народ потом неделями по горам собирали под постоянным дождем.
Храм-то с тех пор почти отстроили, конечно. И сакэварни заработали лучше прежнего.
И вот, после всего происшедшего, Киёхимэ стояла за спиной дракона с обнаженным ножом:
— Может, не стоит, — неуверенно произнесла она.
— Стоит, — ответил дракон, пристально глядя в бронзовое зеркало. — Давай. Режь.
Роняя слезы, Киёхимэ собрала в кулак драконьи волосы сразу за затылком и с легким скрипом отпилила их несколькими движениями лезвия.
— Зачем? — прорыдала она, опустившись на колени, прижимая отрезанный хвост волос к груди.
— Чтобы голова больше не болела, — ответил ей дракон отрешенно и загадочно.
— Может, вы все-таки останетесь?
— Нет. Я уезжаю с первым караваном. Все решено. Не люблю вызывать к себе нескромное внимание. А в столице меня никто не знает. Там я смешаюсь с толпой. Тем более что новый настоятель будет только рад меня спровадить.
А доспехи так и не нашли. Они как сгинули в той жуткой ночи. Как с ними дракон справился, только недоумок Тайбэй и знал — так как господин дракон изволили неосторожно с ним этим сокровенным знанием поделиться:
— Священная киноварь, отнимающая смерть, выела изнутри дух императора-алхимика, оставив лишь пустую форму, застывшую навечно. Форма и содержание находятся в противостоянии, форма диктует содержанию, но иное содержание способно уничтожить свой сосуд, так же как раскаленная красная бронза взрывает скверно просушенную глиняную форму. Взвешенным туманом я наполнил его пустоту. И он расстался с бренным миром, соприкоснувшись со знаками Сотой сутры на туманной коже, — сообщил господин дракон Тайбэю. От этого откровения бедолага окончательно свихнулся. Хотя путать свои воплощения с тех пор перестал. Видимо, от пережитого.
Но вот к старости Тайбэй уже почитался как местный святой и живая достопримечательность. Его безумные высказывания даже породили небольшую, но фанатичную секту. Все-таки он был единственным человеком, видавшим последнюю, Сотую, сутру из Дважды Утраченной Сотни. Безнаказанно такое не проходит.
Киёхимэ, кстати, так и не вышла замуж и провела жизнь в уходе за потерявшим память настоятелем Сонсином, которого нашли на пепелище совершенно невредимым и совершенно безучастным — как трава. Разум его не перенес ужасов той ночи.
А опечаленный дракон, не найдя в себе запала, запаса душевных сил и духовного величия повторить свой труд, вскоре покинул храм в поисках иных неприятностей на пути в Эдо с караваном, везущим первое сакэ нового урожая. Новый настоятель храма, как и все прочие, только рад были поспособствовать, тем более что дожди теперь шли на диво обильно. Волосы дракона, правда, остались в храме — их подвесили на храмовый флаг и носили по улицам в дни праздника сакэ. Не на каждом празднике можно похвастаться тем, что у тебя на флаге развевается грива дракона.
А сам дракон так и ушел, унося знаки Сотой сокровенной сутры у себя на коже, сомневаясь, что мир когда-нибудь сможет убедить его явить ему ее вновь.
Ибо что для дракона правда — то человеку печаль и ложь. Что для дракона истина — то для человека смерть.