– Он помог бы нам, – прошептал Айвыхак, – как помогал нашим предкам. Накормил бы. Научил бы, как уберечь детей от голода. Ведь это и не череп вовсе, а настоящий камень. Да и не камень, а Осколок зелёных сполохов. Он упал на остров до того, как появились первые люди. Не те, которых назвали береговыми. И не те, кто им предшествовал. А люди вообще. Упал, когда сполохи не прекращались и закрывали небо целиком, и человек сказал бы, что небо зелёное, потому что оно не очищалось до синевы, но не было человека, и сказать это было некому. Осколок… Живой. Тёплый. Да… всегда тёплый. В самые суровые зимы вокруг него таял снег, как вокруг очага. И тяжёлый. Величиной с череп китёныша, а сам тяжелее скалы. Вот почему аглюхтугмит поняли, что камень необычный. И возле него было хорошо. Так хорошо, что старики и больные уходили к нему умирать. И улыбались. Даже самые несчастные из них садились рядом, и Осколок наполнял их сиянием. И зверь шёл через проточное озеро – верил Осколку и спал наяву. Вот почему охота ладилась… Ни кит, ни морж, ни тюлень не уходили от гарпуна. Не видели его. А видели то, что им позволял увидеть Осколок. Кита загарпунить легко, а добить сложно. На берегу большой земли за год гарпунили столько китов, сколько пальцев на обеих руках, а добывали, если повезёт, двух. Остальные, подранные, уплывали. Аглюхтугмит же возле острова Непяхут добывали всех. За долгие поколения не ушёл ни один. Кита били, резали, а он не чувствовал. Потому что слышал, как поёт Осколок. И я бы хотел послушать. И хотел бы стать китом, которого режут, а он, счастливый, этого не замечает.
Айвыхак говорил об Окаменевшем черепе, затихал до неразборчивого шёпота, повторялся. Потом уснул и бормотал во сне. Следующей ночью поднялся ветер, и Айвыхак ушёл. Надеялся пройти по тропе Стулык, подняться на китовые черепа Непяхута и дойти до неба, однако Нанук его остановила. Нагнала Айвыхака, едва он отдалился от землянки, и заставила вернуться. Старик не сопротивлялся. Покорно принял заботу дочери и лёг с ней на лежанку, а когда она уснула, попробовал уйти вновь. На сей раз ему помешал Утатаун.
Анипа боялась, что теперь и другие аглюхтугмит устремятся во вьюжную темноту. И некому будет их остановить. Рано или поздно Нанук смирится с выбором Айвыхака. Возможно, и сама отправится искать покоя в тундровых снегах. Но утром очередного дня Канульга освежевала Блошика. Поделила мясо между аглюхтугмит и больше дала Утатауну с Илютаком – вдвоём они отправились к морю. Вернулись до заката, и Утатаун огласил возвращение криком. Анипа не сразу поняла, о чём кричит папа. Вслед за мамой, Тулхи и Акивой потянулась ко входному подкопу. Выбралась наружу и тогда поняла. Открылся лёд… Лёд открылся!
Глава двенадцатая. Утатаун ползёт к полынье
Мысль о съеденном Блошике мучила Анипу. Когда папа ещё не вернулся в Нунавак, не сказал аглюхтугмит об открывшемся льде и радостная весть не заглушила боль, Анипа плакала, а потом воспользовалась отсутствием Утатауна – сбегала к землянке Айвыхака, достала припрятанный моржовый клык и, разглядывая таинственную резьбу, отвлеклась от терзаний.
Илютак в узорах передал собственную историю. Почему же скрыл её от жены и прочих аглюхтугмит? И почему папа захотел от неё избавиться? Ответы Анипа надеялась найти на клыке. Опять торопилась. Выхватывала отдельные образы и путалась в них. Ругала себя за нетерпение. Наконец закрыла глаза, отдышалась и взялась за резьбу последовательно, от основания клыка до его окатанного острия.
Постепенно Анипа различила детство Илютака в стойбище, названия которого не знала. Вот безымянная мама высасывала боль из расшибленного колена Илютака. Вот безымянный папа учил его раскручивать закидушку. Маленький Илютак по пятам ходил за взрослыми мужчинами, подражал им, веселил их своей прилипчивостью. Бросал гарпун в снег и напоминал Матыхлюка, как напоминал прочих береговых мальчишек. Папа взял Илютака на большую лодку и отправился с ним в море, помог ему загарпунить зверя – морского зайца, если верить длинным усам и почти человеческой старческой мордочке. Папа всё сделал за сына, но Илютак радовался так, что лодка раскачалась, а когда вышел на берег, уже возмужал и стал одного роста с папой.
Следом были вьюги, зимние песни с бубном. Прощания с теми, кто ушёл, и приветствия тех, кто возвратился. Весенняя охота сменялась охотой летней и осенней. Обычная история мужчины. Илютак отобразил её со всем доступным косторезу вниманием. Анипа узнавала то, что и сама видела до переселения в Нунавак, когда аглюхтугмит было больше, – даже в изгнании их жизнь шла ходом, привычным для многих поколений береговых людей.
До Анипы у Илютака уже была жена. Он остался в стойбище её родителей, чтобы охотиться с ними и добычей отблагодарить их за отданную дочь. Анипа всмотрелась в крохотную женщину на моржовом клыке, которую обнимал такой же крохотный Илютак. Обнимал пять раз, на пяти разных узорах! Наверное, очень любил. Анипа не разглядела полос на лице жены и этим удовлетворилась. Если бы полосы были действительно красивые, Илютак нашёл бы способ их показать.
Жена родила ему дочь с косами, похожими на ивовые корешки. Дальше Илютак изображал ребёнка: его кормят, одевают, учат обращаться с женским ножом, собирать дикоросы и колоть моржовую шкуру, – а рядом изображал себя на охоте, и вокруг одной девочки было несколько Илютаков, и каждый из них непременно смотрел на ребёнка, даже если бросал копьё в нерпу, если сражался с волнами или радовался обильному улову. Значит, постоянно думал о дочке.
Девочка получила единственную полосу на лице, а потом пришли пожиратели. Гнусные, кровожадные тугныгаки. Покрытые шерстью, с длинными когтями, громадной пастью и дымящимися кишками, они огненными стрелами сразили напуганных береговых людей, разгромили их землянки, летние пологи и лодки. На выжженной земле остались голые столбы из китовых челюстей. Жена Илютака пропала. Анипа не знала, что с ней случилось, но больше на моржовом клыке она не появлялась. Илютак уцелел. И с ним была дочка. Перевёрнутая вверх ногами. Илютак положил её на нарту, взялся за потяг и потащил нарту к стойбищу, где родился и вырос.
Илютака встретили старенькие родители и повзрослевшие друзья. Они помогли перенести его дочь в землянку. Девочка почему-то лежала – или стояла? – вниз головой. Илютак ни разу не изобразил её на ногах. Может, умерла. Или превратилась в червеца. Илютак заботился о ней, а потом вдруг вернул её на нарту, запряг собак и погнал их через тундру за Чёрную гору. Анипа не была уверена, что Илютак отметил на клыке именно Чёрную гору, но в одном не сомневалась: Илютак отправился к тугныгакам, и дальше резьба протянулась совсем уж странная.
Землянки с полыхающим солнцем под крышей. Улыбающиеся люди с торчащими из них копьями. Люди с четырьмя руками и четырьмя глазами. Люди с длинными ногами. Люди на голове и люди без головы. Громадные огнедышащие птицы и волки, а с ними Илютак, маленький и слабый. И всюду пожиратели. Их было так много, что дым от их тлеющих кишок затянул небо, скрыл скалы и тундру. Чем дальше Анипа продвигалась по клыку, тем меньше ей удавалось разобрать в завитках, за которыми потерялись Илютак и его дочь, вдруг перевернувшаяся обратно – с головы на ноги. Из упряжки пропали собаки. Илютак сам потащил нарту, неизвестно к чему и зачем устремляясь. Дым окончательно сгустился, и на клыке остались одни засечки – ни одного образа.
Из дыма Илютак выбрался один.
Как он ускользнул от пожирателей? Почему бросил дочь? И почему она, окружённая ими, встала на ноги? Этого Анипа не поняла.
Илютак добежал до стойбища родителей. Нашёл его разрушенным. Копья и гарпуны лежали переломленные. Мясные ямы пустовали. В отлучку Илютака тугныгаки пожрали его близких, увели или распугали собак. Илютак горевал и рвал на себе одежду, и тут на моржовом клыке появилась птица. Анипа решила, что видит обычную моевку, но пригляделась: Илютак изобразил белую сову. Разволновавшись, Анипа позабыла и холод, и боль в тугом животе.
Илютак доверился сове, и она привела его в летнее кочевье Утатауна. Анипа заторопилась в поисках себя на моржовом клыке. Не нашла. Маленькой красивой девочки, с полосами на лице или без, нигде не было. Вот бездетная Нанук, вот хромой Кавита и ворчливая Стулык, вот играющий с нерпичьим поплавком Матыхлюк, Акива с отчасти беззубой улыбкой, хохочущая Укуна и медведеподобная – немножко глупая, но заботливая – Канульга. Столько знакомых любимых человечков. И ни одной Анипы! Как же так… Анипа от обиды чуть не выронила клык, но поняла, что новую жену Илютак повсюду изобразил возле себя, только выбрал для неё не человеческое тело. Под его резцом она осталась белой совой.
Анипа обняла моржовый клык и не отнимала от груди, чувствовала, как колотится её слабое сердце, и плакала без слёз – от счастья, хоть и не была уверена, в чём тут счастье, когда ты голоден и едва жив, а рядом, истощённые, умирают родные, и где-то там, за Чёрной горой, злопыхают тугныгаки.
Отдышавшись, Анипа вернулась к истории мужа. Добралась до последних образов – пустой кончик клыка от них отделяла чистая, не потревоженная резцом поверхность шириной в ладонь. Илютак ещё мог бы вырезать первый год, проведённый в Нунаваке, а для нынешнего голодного года ему пришлось бы взять новый клык. Анипа искала Амкауна, брата Канульги. Искала мясо, почти три года назад принесённое Утатауном и спасшее аглюхтугмит. А нашла пугающие изображения мужа. Илютак то раздваивался, то усыхал. Рвался на крохотных человечков и соединялся в одного большого человека. Кружился, как вихрь. От него отлетали странные вещи. Не то копья, не то мотыжки. С него срывало одежду. Потом Илютак лишился языка и держал его в поднятой руке, как иногда Матыхлюк, довольный, держал пойманную евражку. И рядом растекались жуткие морды пожирателей.
Анипа вернулась к ранним годам Илютака в надежде заметить прежде упущенный намёк на то, что с ним случилось за Чёрной горой, или объяснение того, что сталось с его дочкой. Анипа опять запуталась и поникла. Утомилась и почувствовала, до чего моржовы