й клык тяжёлый. Вновь спрятала его. Возвратилась на лежанку к маме и едва задремала, когда в стойбище раздался голос Утатауна. Папа прокричал, что открылся лёд, а значит, охотникам нужно готовиться к выходу на морского зверя.
Ночью аглюхтугмит неторопливо, насколько хватало сил, собирали мужчин в путь. Утатаун, Илютак, Акива и Тулхи вчетвером унесли околевшую Волчицу – последнюю собаку из стойбищной упряжки – в покинутую землянку Айвыхака. На сей раз Анипа принюхиваться не ходила, только переживала, что папа или муж найдут моржовый клык. Не нашли. Слишком воодушевились скорой вылазкой и на следы Анипы внимания не обратили.
Обычно в месяц ранних птиц просыпались евражки. Они выбирались из заснеженных норок и сонно озирались, пробовали лапкой влажную землю и принюхивались к воздуху – думали, не поспать ли им ещё. Лёд на ручьях и озёрах лежал прозрачный, расчищенный ветрами и постепенно тончал, выпускал на поверхность блестящие натёки снежниц. В трещинах осевшего припая появлялись птицы, а первыми из них прилетали глупыши. Они держались поближе к просторным, озёроподобным разводьям – опасались ночных заморозков, но резвились и перекрикивались, радостными голосами предвещали скорую весну. Так было в прошлом году.
Сейчас же аглюхтугмит не приметили ни евражек, ни глупышей, а суровый припай по-прежнему стелился в необозримую даль, но Утатауну было достаточно и того, что он со Скалы, похожей на живот, разглядел в небе водяные просветы. Они указывали на свежие полыньи. Между синими торосами виднелись промоины – чёрные, словно льдины, на которых полежали старые моржи. Непоколебимые ропаки осыпались. Под кручами скалистых мысов морские течения вихрились и взламывали лёд, бросали его обломки на стонущие береговые валуны. Неподалёку одни морские зайцы сходились и миловались под солнцем, а другие уединялись, чтобы вытолкнуть на снег неуклюжих сосунков.
Утром, едва над морем обозначились первые наливы рассвета, охотники выдвинулись в путь. Анипа дала мужу обережной мешочек с бусинами и клювиками птиц. Илютак принял мешочек, постоял с ним в руках и на прощание обнял жену. Анипа провожала мужа взглядом, пока он не скрылся за Поминальным холмом. Надеялась, что бусины его защитят. Сырое мясо Волчицы лишь отчасти восполнило силы мужчин. Измученные холодом, исхудавшие так, что кухлянка ходила парусом на их сухоньких телах, к тому же лишённые упряжки, они с трудом продирались через влажные уброды и рывками тащили за собой санки с охотничьей утварью.
Охотников ждали губительные гнилые и обманчивые колючие льды. Пушистый снег лукаво прятал трещины-ловушки. Загодя с вершины торосов их не высмотришь, потому что торосы и сами таили не меньшую опасность: подмытые снизу и растеплённые сверху, могли обрушиться под тяжестью охотников. Даже отдыху полыньи грозил гибелью – тень человека на истончавшей кромке льда могла привлечь хищного моржа, способного вынырнуть из воды и убить ударом острых клыков. Наконец, ещё хуже была неуверенность в собственных силах, слишком уж долго мужчин Нунавака преследовали неудачи.
Анипа в любую погоду поднималась на вершину стойбищного холма и смотрела на подтаявшие сугробы Ровного места. Ждала охотников. Звала с собой брата и маму, но Матыхлюк не покидал лежанку, а Канульга вместе с Нанук стерегла Айвыхака. Женщины пообещали старику, что сами отведут его в тундру, если охотники вернутся с пустыми руками, а пока не давали ему даже прогуляться по тропинке.
Вечером третьего дня Анипа увидела мужчин и сразу всё поняла. Проследила за ними до подступов к холму, а когда они приблизились к нижней из обрушенных землянок, заскочила в спальный полог и молча легла возле брата. Никому не сказала ни слова. Ждала, когда мужчины придут и сами обо всём расскажут.
Об охоте они, выспавшись, заговорили к полудню. Илютак сидел привычно невозмутимый, лишь изредка жестом или кивком подтверждал слова Утатауна и Тулхи. Они поведали, с каким трудом добрались до берега, как искали проход к припаю и как бережно шли по неверному льду. Ослабленные, не доверяли себе и каждый шаг простукивали гарпуном. Прислушивались к ветру, следили за движением облаков и высматривали морского зайца. Поначалу не встретили ни одного, а когда встретили, спугнули, но обрадовались и тому, что вообще увидели зверя.
Морской заяц, или бородатый тюлень, логовищ не строил, в стада не сбивался. Если в ледолом три-четыре зайца и собирались у какой-нибудь полыньи, то держались друг от друга поодаль. Спали беспокойно, то и дело пробуждались, озирались, к тому же лёжку устраивали на ровных льдинаху открытой воды, чтобы хищник не выскочил из-за тороса и не застал их врасплох. Неповоротливые, с короткими ластами на удлинённом теле и с маленькой усатой головой, морские зайцы всё же легко взбирались на льдину и легко с неё сваливались – не успеешь ни добежать, ни бросить копьё. Хотя смысла бросать в них копьё не было. В отличие от нерпы, заяц тонул и летом, и зимой. Убитые, всплывали разве что беременные самки, но распознать их не удавалось, слишком уж грузным был морской заяц сам по себе.
Охотники старались не шуметь, часто припадали ко льду. Санки спрятали, чтобы их не выдал шелест полозьев, затем попросили и Акиву держаться позади – истощённый больше остальных, он оступался и крошил под собой кусочки колючего льда. На заснеженных ледовых полях рыжее темя морского зайца просматривалось издалека, и зверь дразнил охотников весь первый день, пока они продвигались по припаю. Утатаун понимал, что его силы иссякают – без еды в затяжной вылазке не протянешь, – и на второй день, заприметив очередного бородатого тюленя, решил действовать наверняка.
Илютак примотал на спину Утатауну копьё и гарпун с од ним нерпичьим поплавком. Утатаун лёг на живот и медленно пополз к дремавшему вдалеке у малой полыньи зверю. Поправлял нависавшее над головой копьё, отводил его за плечо, и оно упиралось в снег; вновь поднимал его макушкой, отчего вскоре заломило шею. Огибал снежницы, подминал под себя влажные рассыпчатые льдинки. Ловил порывы ветра, чтобы под их прикрытием преодолеть слоистый лёд. Камлейка не пропускала воду, и поддетая под неё кухлянка оставалась сухой, а вот штаны в коленях промокли и липли к проплешинам оголённого льда.
Утатаун полз долго, и солнце склонилось на закат, но морской заяц уже был на расстоянии трёх бросков копья. Оставшиеся за торосом Илютак, Тулхи и Акива извелись от нетерпения. Тулхи подумывал уйти охотиться, чтобы не терять времени зазря. Илютак его удержал. Жестами объяснил ему, что ветер донесёт до чуткого зверя даже отдалённый звук.
Заяц достаточно просушил шкуру. Она покрылась серыми пятнами. С неё местами осыпался волос. К следующему месяцу начнётся линька, и тогда лёжки станут грязными – тюлени будут греться весь день до темноты, – но сейчас ничто не мешало зайцу скользнуть в полынью и уплыть. Утатаун это знал. Не обращал внимания на боль в затёкших руках и шее, не думал о прихватившем колени влажном холоде. Не спускал глаз со зверя и продолжал к нему подползать.
Морской заяц привычно дёргался и озирался. Утатаун застывал. Ждал, пока зверь присмиреет. Вновь отталкивался ногами, цеплялся за наросты на льду и малые трещины. Приблизился к полынье на расстояние одного броска, и тут морской заяц его заметил – вытянул короткую шею и уставился подслеповатыми глазами прямиком на человека.
От смерти Утатауна отделяло одно неверное движение. Голодная ночь погубит охотников. Ослабленные, они не настигнут зверя, но будут бродить по припаю, пока не упадут замертво. Аглюхтугмит не дождутся своих мужчин и тоже умрут. Летом их телами полакомится медведь или росомаха. История людей, живших в Месте, где стоят челюсти, оборвётся.
Утатаун перевернулся на бок. Вытянул шею и стал озираться. Затем перевалился на другой бок, опять вытянул шею. Вытаращил глаза, неуклюже повёл головой и чуть приподнялся на локтях. Прижал к телу руки так, словно они были ластами. Ни о чём не думал. Изгнал мысли, а с ними и страх. Во всём уподобился тюленю. Оглядевшись, присмирел и повалился на спину. Зажмурился от клонящегося в закат солнца.
В следующее мгновение Утатаун открыл глаза. Увидел, что морской заяц лежит на месте, дремлет. Он поверил Утатауну. Слишком глупый со своей маленькой разморённой головой. Не удивился появлению другого зайца.
Утатаун подкрался поближе. Завёл занемевшую руку за спину. Снял гарпун, а вот снять поплавок не сумел. Верёвка перекрутилась и спуталась. Не было времени с ней возиться. Утатаун поднялся на колени и схватил копьё. Морской заяц очнулся. Взвился на месте. В тёмных глазах – непонимание. Утатаун ударил. От тюленя его отделяло не меньше четырёх шагов. Слишком большое расстояние, чтобы поразить зверя точно в сердце или печень. К тому же он опрокинулся бы в полынью, а убитый, утонул бы. И Утатаун направил остриё ему в нос.
Зверь плюхнулся в воду, но тут же всплыл. Раненый, метался и оставлял кровавый след. Прижимался рассечённым носом к кромке льда, елозил передними ластами по вытянутой морде. Утатаун распутал верёвку и загарпунил зайца прежде, чем тот пришёл в себя: костяной наконечник надёжно вошёл под шкуру, Утатаун слегка дёрнул верёвку, и наконечник соскочил с колка, повернулся в туше, надёжно прикрепил к ней поплавок, а высвобожденное древко упало рядом.
Утатаун откинулся на спину. Не поднял копья, не посмотрел на зайца, рвавшегося в морскую глубь, однако не способного справиться с поплавком и возвращавшегося на поверхность. Утатаун наслаждался сумрачной тишиной внутри и ждал мужчин.
Подоспевший Илютак добил зверя, с Акивой и Тулхи вытащил его из полыньи, ножом вспорол ему брюхо и накрошил на тёплые кишки снега – когда снег растаял, охотники напились воды. Затем Илютак срезал со спины морского зайца четыре крупные полоски мяса, чуть подморозил их на льду и распределил между охотниками. Они жевали молча и сосредоточенно, а потом отправились искать укрытие на ночь.
Возвратившись в Нунавак, охотники доверили добычу Канульге и завалились спать. На следующий день они сидели в спальном пологе Утатауна, с задором рассказывали о вылазке на припай. Женщины и дети, поев, опять мучились животом, но делили смех мужчин, радовались тому, что к ним вернулась удача, а с ней – надежда одолеть голод и дотерпеть до настоящей весны.