– Ты помнишь брата Канульги? – Помолчав, пояснила: – Амкауна.
«Помню», – кивнул Илютак.
– Знаешь, как он пропал?
«Не знаю».
– Он приходил в Нунавак. Зачем?
«Его прислали пожиратели».
– Утатаун заставил его уйти?
«Заставил».
– Ты знаешь, как Амкаун попал к пожирателям? Что случилось в летнем кочевье?
«Не знаю. Я был рядом, но я был чужой. Мне не говорили».
– А мясо? Тогда Утатаун принёс мясо, и мы не голодали. Ты видел, откуда оно взялось?
«Нет».
– Этой осенью вы с Утатауном ходили за мясом от косаток.
«Да».
– Ты… Его действительно срыгнули косатки?
Илютак помедлил. Долго смотрел на Анипу. Наконец кивнул.
– У твоей первой жены было много полос? Ты её вспоминаешь? – Анипа нахмурилась и поторопилась добавить: – Нет, не отвечай. Это неважно.
Илютак протянул руку к лицу Анипы. Коснулся её носа, нижней губы и подбородка. Улыбнулся, и его улыбка была одновременно счастливой и грустной. Он любил новую жену и считал её красивой. Анипа рассмеялась, в ответ провела пальцами по губам Илютака, без слов объяснив, что тоже любит его, хоть он и достался ей немножко уродливый, без языка.
– Жди здесь, я принесу клык. Он рядом. Никто не увидит. Я пойду тихо и незаметно.
Анипа заторопилась вниз по тропинке. Хотела пробраться к землянке Айвыхака, пока поблизости нет других аглюхтугмит, и предложить мужу закопать клык на Поминальном холме, как Илютак и надеялся поступить изначально. Пусть предки Анипы слушают его историю и ужасаются злодеяниям гнусных тугныгаков. Быть может, предки прослезятся и помогут аглюхтугмит в их трудном пути к Белому простору: заметут за ними тропу и низовыми пургами отгонят червецов. Если Утатаун вмешается, Анипа защитит мужа. Скажет папе, что знает жизнь Илютака, а значит, нет нужды таиться и бросать клык в море. Что же до Скрытого места, то жестами Илютак не передаст увиденного, а резьба лишь станет предостережением Матыхлюку. Хотя брат и без того боялся пожирателей до дрожи и, в отличие от сестры, на Чёрную гору никогда не засматривался.
Анипа добралась до землянки Айвыхака и опустилась на колени. Не сразу вспомнила, где именно лежит клык. Наугад разгребла сугроб и услышала собачий лай. Он донёсся откуда-то из тундры. Анипа растерянно взглянула на Смотровой гребень. Подумала, что ветер забавляется и завывает голосом, отдалённо напоминающим голос Певуна. Увидела, как из-за гребня показалась упряжка. Решила, что теперь забавляется и весенний липкий туман: насылает образы из прошлого. Ни Певуна, ни Блошика, ни Четырёхглазика, ни Хвоста, ни Волчицы, ни Вихруна не было в живых. Их съели аглюхтугмит.
Там, внизу, лаяли другие собаки.
Настоящие. Из плоти и шерсти. Уж точно не из завитков тумана.
Чужие собаки тащили чужую нарту. Анипа наблюдала за ними, уверенная, что в Нунавак наведались береговые люди. Или оленные. Наверное, Утатаун позвал их на помощь. Ну конечно! С упряжкой будет легче отправиться к Белому простору. Аглюхтугмит не придётся самим тянуть за потяг и толкать нарту по весеннему насту, обходить талые овраги и хрупкие ледяные корки пробуждающихся ручьёв. Но где и когда Утатаун сговорился с людьми, которых не встречал больше двух лет?! Анипа улыбнулась, а потом различила на чужой нарте Амкауна.
Брат Канульги. Это был он.
Анипа хотела завалиться в подрытый сугроб, спрятаться и не могла пошевелиться. Тело, налитое белой тяжестью, не слушалось. Глаза заслонило зыбким жёлтым дымом. Дыхание стало серым и хриплым. Мир вокруг расслоился на оттенки белых, серых и жёлтых цветов. Рассыпался, как под ногами рассыпается колючий лёд, и обнажил под собой чёрную бездну тишины.
Упряжка подкатила к подножию стойбищного холма. Брат Канульги соскочил с неё и устремился к первым изгибам тропинки, ведущей наверх, в Нунавак.
Червецы настигли аглюхтугмит, и сегодня ни смотритель со Смотрового гребня, ни крик женщин, ни сухой гром разверзнувшейся земли не предупредили об их приближении. Тугныгаки и червецы явились за береговыми людьми, задумавшими скрыться в Белом просторе. Явились за Белой совой, напуганной, слабой и сейчас беззащитной.
Глава четырнадцатая. Стрела из огненного лука
Столкнувшись со злом, учишься жить заново. Зло приходит под незнакомой тебе личиной и застаёт врасплох, даже если ты ждал его долгие годы. Так говорил дедушка Кавита. И он был прав. Предания и сказки аглюхтугмит не подготовили Анипу к тому, что её ждало. Она знала, что нужно бежать, но оставалась на месте и заворожённо смотрела на Амкауна. Он приближался. Торопился по тропинке, петлявшей у подножия стойбищного холма.
Простая кухлянка с откинутой головной накидкой, чёрные волосы, обветренное лицо, меховые штаны и обувь – с виду обычный человек, когда-то нянчивший Анипу, игравший с Матыхлюком и приглядывавший за новорождённым Блошиком. Это Амкаун дал имя щенку. Он любил собак. Как любил детей. А теперь превратился в червеца и с каждым шагом становился выше, тяжелее. Снег глубже проваливался под его ногами. Дыхание громче вырывалось из чернеющих провалов его ноздрей. Воздух вокруг Амкауна трясся, как трясётся воздух над жарким летним очагом.
Заслышав собак, Анипа должна была броситься во входной подкоп Айвыхака и затаиться в землянке старика, раз уж не могла добежать до землянки Утатауна, но теперь думать об этом было поздно – придётся сдвигать китовую лопатку, и червец заметит Анипу. Напуганная, она откинулась на спину, постаралась глубже опуститься под раскопанный ею сугроб и присыпать себя снегом. Плечом уткнулась в моржовый клык Илютака. Вот он. Анипа почувствовала, как по щекам катятся слёзы. Ёрзала в надежде, что сугроб скроет её целиком, а потом услышала шаги и застыла, даже дышать не смогла – натужно глотала сухие комки холодного воздуха, давилась ими и боялась закашляться.
Анипа уговаривала себя закрыть глаза, но продолжала смотреть. Видела рыхлую кромку своего укрытия, темнеющий скальный выступ, над которым стояла землянка Акивы, и светло-серое небо. Оно стелилось заснеженным ледовым полем с зелёными морщинками трещин и проталин. Мир перевернулся. Анипа, белая сова, лежала закопанная в облако, а безмолвное море простиралось далеко внизу. Сорвавшись, Анипа не сумеет расправить крылья – так и будет падать, пока не расшибётся о подтаявшие льды.
Шаги Амкауна оглушили. От них задрожал Нунавак. Со стойбищного холма осыпалась снежная пыль. Ветер подхватил её, и над тропинкой взметнулась колючая дымка. Анипа сквозь слёзы всмотрелась в небо. Ждала, что его загородит чёрная глыба червеца: он замедлится, повернётся и увидит её. Протянет к ней жуткую мохнатую лапу, пронзит её безвольное тело самым крохотным из когтей и бросит в раззявленную пасть – проглотит всю, не желая довольствоваться одним мозгом, и наконец перевоплотится в настоящего пожирателя. Вот что происходит с червецами! Однажды они вырастают в тугныгаков, делят их неутолимый голод и до последних дней мучаются из-за неугасимого огня в кишках.
Анипа прижала руки к груди.
Почему на помощь не приходят Белые совы? Почему не заберут её парить по дням своей свободной жизни?!
Рядом прошёл Амкаун.
Он торопился к землянке Утатауна и не заметил Анипу.
Брат Канульги не вырос, не отрастил длинные когти. И тропинка под ним не крошилась, не грохотала. Лишь поскрипывал наст. Анипа смотрела так широко и напряжённо, что чуть не проглядела Амкауна. Усомнилась в том, что вообще его увидела, но по звуку отдалявшихся шагов поняла, что опасность миновала. Запретила себе подниматься. Ждала, что под облаками появятся орлы. Если пожиратели не выбрались из-под земли и не огласили своё появление грохотом, значит, они явились на волках или орлах. Однако в небе не пролетали даже обычные моевки.
Анипа выглянула из-за сугроба. Поблизости – ни волков, ни тугныгаков, ни других червецов. Амкаун пришёл один, а собаки внизу, неподалёку от двух заброшенных землянок, улеглись на снег и мирно ждали его возвращения, не догадывались, что помогают червецу.
Амкаун приблизился к землянке Утатауна. Папа и Тулхи вышли ему навстречу, направили на него острия копий. Рядом встала Канульга. Айвыхак и Нанук, наверное, спрятались в спальном пологе, укрыли там Матыхлюка. Анипа удивилась тому, что с папой нет Илютака. Не сразу вспомнила, что муж сидит на вершине стойбищного холма – не знает о появлении червеца и ждёт, когда жена принесёт ему клык.
Утатаун и Амкаун долго стояли молча. Смотрели друг на друга. Как в тот день, когда они поругались перед исчезновением Амкауна. Папа не опускал копьё, не шевелился, а потом сказал:
– Уходи. Тебе не рады.
– Осенью ты вёл себя иначе.
– Осень была давно. Уходи.
– Ты мне не нужен. Я заберу детей.
Анипа видела Амкауна со спины, их разделяли два изгиба стойбищной тропинки, и всё же было заметно, как твёрдо и вместе с тем беспечно стоит червец. Его не испугали ни решимость Утатауна, ни наконечники двух копий, которые Тулхи на днях точил с таким усердием, будто знал о предстоящей встрече с червецом.
– Уходи, – повторил Утатаун.
– Без детей не уйду.
– Я не буду повторять.
– Взгляни на себя! – повысил голос Амкаун. – Во что вы превратились?! Канульга, ты умом никогда не отличалась, но и ты должна… Где ваши собаки? Вы их съели? А что дальше? И ради чего? Неужели ты… Где дети, отвечай!
На плече Амкауна висела странная палка, не то костяная, не то вырезанная из плавникового дерева. Она напоминала мотыжку, которой аглюхтугмит подкапывали тундровые корешки. Амкаун дёрнул плечом, и мотыжка оказалась у него в руках, будто он мог противопоставить её двум добойным копьям.
Папа отпрянул. Тулхи с удивлением покосился на Утатауна и сам отступил на шаг.
Анипа задумалась, почему вообще понимает Амкауна. В прошлый раз брат Канульги говорил иначе. Наверное, тогда сказалось ядовитое дыхание тугныгаков. Оно повлияло на зрение и слух Анипы, погрузило в зыбкие видения, исказило чужие голоса. Хотя Матыхлюка, лежавшего рядом, она понимала без труда… Амкаун тогда был не один! С ним пришли другие червецы! У них свой особенный язык. И они обучились ему у тугныгаков. Это многое объясняло.